Дмитрий Коржов. Мурманцы. Главы романа. Журнальный вариант (окончание). Часть 2

Вот тут-то Алексей и увидел ее... Рядом с цыганом, что так ловко разобрался с патефонными царевнами, стояли две женщины. Одной – той, что помоложе, – должно быть, не было и тридцати. Вторая выглядела намного старше. Хотя, возможно, только казалось такой. Ведь она была в форме флотского офицера: черные китель и юбка, белая рубашка, галстук... «Нашивки золотые на рукаве – ряд целый, – отметил Кольцов. – Да она в немалом чине. И почти не изменилась за двадцать лет. Только волосы коротко острижены, по-советски. Да и в море с такими легче. Хлопот меньше...» Алексей видел и понимал, кто эта женщина. Но не верил. Боялся верить самому себе.
– Куда это ты смотришь? – услышал он глухой Пашкин голос. Городошников уже оттанцевал – доставил радость жене. Тут-то и наткнулся на нового своего знакомого, что до неприличия долго смотрел в одну точку – на женщину в форме, стоявшую чуть в стороне. Кольцовского внимания к себе она не замечала, потому что сама внимательно следила за своей молодой спутницей, которая, кажется, ни одного танца не пропускала.
Алексей нервно дернул головой, отстранился от Городошникова, показав, что говорить о том, что интересует Пашку, не намерен. Но тот придвинулся следом.
– Не серчай очень-то, – попросил грузчик, смиренно поглядывая на Кольцова снизу вверх. И пояснил: – Вижу-вижу, куда ты смотришь... А знаешь, кто это?
Кольцов подчеркнуто равнодушно, снисходительно глянул на «убийцу негров». Дескать, ну, и кто же?
– Мария Филатова! – восторженно выпалил Пашка. – Мария Степановна Филатова. А рядом – сестра ее, Еликонида, учительша наша. Филатова – единственный в тралфлоте капитан-женщина. Орденоносец! Тебе до нее, как до звезды!
Алексей усмехнулся, заученным точным движением одернул мундир и, резко, словно в пору своего гардемаринства при команде «кругом», развернувшись на каблуках по направлению движения, пошел к Маше. Не к капитану Марии Филатовой. К девушке Маше, дочери смотрителя печенгского маяка, которую запомнил он в отцовском кожаном пальто, что было ей на удивление к лицу, и – с острогой в руке.
– Ну, как до клотика... – услышал он вслед. И снова усмехнулся.
Он подошел к Маше и молча протянул руку. Филатова хотела что-то сказать, но, разглядев лицо человека в мундире английского офицера, только охнула чуть слышно. И – слепо, не разбирая пути, пошла за ним.
Звучало какое-то очередное довоенное танго – легкое, свежее, прозрачное, очень похожее на летнее воскресное утро. Но музыка звучала словно где-то далеко – далеко и от Алексея, и от танцующей с ним женщины, где-то в стороне, за стеной, и сейчас эта музыка была не слишком-то и важна.
– Здравствуйте, Маша... – сказал он негромко, но так, чтобы она слышала.
– Здравствуйте, Алексей Николаевич... – ответила она так же тихо, тщательно проговаривая каждое слово, произнося медленно, будто не желая расставаться с его именем.
– Меня так легко узнать? Я совсем не переменился?
– Не знаю. Мне, наверное, легко. Я недавно вас вспоминала... – после недолгой паузы промолвила Маша. А потом, стиснув ту его руку, которой он вел ее в танце, спросила простодушно, совсем по-детски: – Послушайте, неужели это не сон? Разве так бывает?
– Бывает.
– Только в сказках, наверное... – сказала она и как-то растерянно, беспомощно оглянулась вокруг, словно боялась убедиться, что все происходящее сейчас с ней – действительно сон.
Алексей Кольцов в свои сорок пять, конечно, знал, что жизнь от искренней своей щедрости порой дарит разные «сказочные сны». Но и он был потрясен и смущен тем, что произошло с ним сегодня. Необъяснимый, немыслимый ряд событий, совпадений и удач, который и впрямь было трудно осознать как реальность. Поверить, что все это без обмана. В жизни.
Да, поверить было трудно... Его не оставляла мысль об уникальности того, что он видел и пережил сегодня в этом холодном прифронтовом городе. Что ничего подобного с ним уже не случится никогда. Ну, драка, «Арктика», Пашкин дом – это ладно. Но Новый год в бомбоубежище, красивые женщины, танцы... «Все, как в сказке... – подумал Алексей. – И, наконец, – Маша... В костюме капитана. Маскарад, да и только!» Мурманск казался ему сегодня этаким мешком Деда Мороза. Черным, как полярная ночь, колючим, холодным. Но – с подарками. Причем на самый взыскательный вкус.
Они, Алексей Кольцов и Городошниковы, Пашка и Соня, пришли сюда, в главное бомбоубежище города, когда танцы уже начались. Девчонки-«механики», пыхтя от усердия, вовсю раскочегарили чудо-механизмы, дарившие людям музыку и песни.
Вход в бомбоубежище сторонний человек, немурманчанин, и не заметил бы. Оно было вырублено в склоне сопки, на подъеме ко второй городской террасе, если идти от десятой школы к улице Микояна. Там, на улицах Мурманска, хозяйничала полярная ночь, укрыв, спрятав город от вражьих самолетов под плотный полог северной тьмы. А тут, внутри, за тяжелой железной дверью, был свет. Свет и музыка! И – танцы! И – елка! Настоящая, новогодняя, наряженная, вся в огнях. Игрушки, правда, как успел заметить Алексей, только бумажные, и на макушке – звезда совсем не вифлеемская. Но зато – гирлянда, огни: красные, синие, зеленые...
Пашка аж ахнул, елку увидев. Заулыбался. Но сказал почему-то невеселое:
– Поставь такую на улице, так живо бы расстреляли.
– Кого? – не понял Кольцов.
– Сначала ее, – указав на елку, хмыкнул Городошников, – потом тебя. За несоблюдение светомаскировки. По законам военного времени.
– Да брось ты ерунду молоть! – оборвала его Соня. – О чем ты думаешь вообще, Городошников?! Елка же! Красивая такая. А ты – «расстреляли». Я бы тебя, гаденыша, самого расстреляла.
Говорила она вроде бы шутя, не всерьез, но в конце совсем не ласково погрозила Пашке своим крепким кулачком. Тот спорить с женой не стал, памятуя о том, что и так сегодня легко отделался, когда не один домой после «Арктики» заявился. Да еще и «выпимши»...
Соня тогда хоть и учуяла запах спиртного, но обычного в таких случаях недовольства, обиды на мужа показывать не захотела. Да и не было у нее особой обиды – больше обрадовалась его непозднему приходу. К тому же союзник, что с мужем явился, ей понравился. С виду – чистый англичанин: ботинки блестящие, брюки – без единой складочки, волосы аккуратно уложены, тонкие коричневые перчатки... И говорит по-русски интересно – без акцента, все слова знакомы, но так, словно на каком-то другом языке. Еще и руку ей, Соне, поцеловал. «А мне ведь никто прежде руку не целовал... Их нравы, конечно. Не для комсомолки это все, – осторожно подумала Соня. И улыбнулась тихонько другой, запретной своей мысли: – Но приятно-то как!» Так что на этот раз Пашка был помилован...
Городошников тут же просек, что гроза прошла стороной, и, конечно, не преминул этим воспользоваться.
– Ага... – начал он так, будто за неким не слишком хорошим, предосудительным занятием женушку застукал. Сказал – и замолчал. Нарочно. Чтоб она потомилась в напряжении, сама себе какие-то грехи придумывая. Потом продолжил «пытку»: – Я чую, мы сегодня никуда не идем, так?
– Как, Паша? Почему? – всполошилась Соня.
Пашка властно, по-хозяйски оглянулся, придирчиво, инспекторски всмотрелся в жену.
– Так не готово ж у тебя ничего, – заключил он решительно. – Сама – не одета.
– Да что ты, Пашенька?! – захлопотала Соня, заговорила быстро-быстро. – Все у меня есть! И картошечка. И тресочки, той, что ты принес, немножко поджарила. А одеться – так это ж в пять минут!
– Так давай быстренько одевайся и – за стол... – скомандовал Пашка. И, осторожно косясь на супругу, отслеживая, как она отнесется, добавил: – Выпьем чуть-чуть. Уж дело к вечеру, а я – ни в одном глазу.
– Да вижу я, как ты ни в одном... – буркнула Соня. И продолжила уже в наступательно-воспитательном духе: – За что пить-то собрался, Павел Ананьич?
Однако Городошников просто так, за здорово живешь, отдавать завоеванные позиции не собирался.
– Как за что, дуреха? – прикрикнул он на супругу. – Тебе еще и объяснять надо, да? За Новый год. За партию родную. За советский народ. За Сталина.
– Я не дуреха! – смешно надув полные губы, обиженно отвернулась Соня. – А за Новый год – рано еще, он не наступил пока...
Отвернулась да так и стояла – спиной к мужу и гостю. Но Пашку это нисколько не смутило. Жену он знал и всегда мог легко определить, когда она всерьез обижается, а когда – только обиду показать хочет.
– Со-ня... – сказал он, деля имя любимой надвое и на каждом слоге делая ударение, отчего слово звучало особенно строго. – Со-ня...
Но Соня словно мужа и не слышала, все продолжала стоять к ним спиной, недвижимо и обиженно.
– Сонька! – не выдержал Пашка. Вздохнул расстроенно: – Вот ить черемуха белая... Ну, хоть чаю налей. Мы ж с мороза!
– Чаю – налью.
Соня наконец повернулась к ним. Без улыбки, с безразличным лицом налила мужчинам морковного чая и шмыгнула за ширму переодеваться.
Пашка тем временем поставил на стол закопченную помятую консервную банку, ловко вскрыл ее большим охотничьим ножом. Прямо лезвием зачерпнул оттуда немного темно-коричневой массы, попробовал, протянул банку Кольцову:
– Попробуй, англичанин. Как раз к чаю сгодится.
– А это что?
– Нас в порту забавой этой наделили. К празднику, – пояснил Городошников. – Намажь на хлеб да ешь... С нашим удовольствием.
Алексей зачерпнул ложку неведомой массы, отправил в рот, стал осторожно разжевывать. Ежево было мягким и сладким, быстро плавилось под языком. Кольцов взглянул на Пашку с вопросом.
– Не угадаешь... – довольно, во всю свою щербатую дурь, заулыбался грузчик. – Сгущенное молоко это. Горелое токо. Помнишь, как мы с тобой из огня взрывчатку таскали? Вот тут почти то же самое. Только не взрывчатка, а молоко горело... Вкусно?
– Да, – признал Алексей, которому кушанье, приготовленное в мурманском пожаре, напомнило вкус шоколада. Да и по цвету оно было похоже, только немного светлее.
Соня выскользнула из-за ширмы – в темно-зеленом платье, с кружевами вкруг шеи, в волосах золоченая брошка – Пашкин подарок, еще довоенный.
– Так и не нальешь, мучительница? – почти простонал Городошников, зыркнув на жену одновременно и нахально, и жалостно, как только он умел.
Хозяйка – красивая, счастливая уже оттого, что праздник, что можно платье надеть для выхода, – смирилась с неизбежным. Приоткрыла стеклянную дверцу буфета, достала бутылку с мутноватой жидкостью, плотно заткнутую самодельной бумажной пробкой.
– Ну, что с тобой поделаешь? Пейте...
– Вот это дело, Сонюшка, красавица! – Пашка живо, будто в пятках пружинка какая обнаружилась, вскочил, принял из рук Сони бутылку, успев мимоходом поцеловать супругу в щеку. – Так за что, говоришь, пьем? За Новый год рано... Ну, давай, за партию, что ли. За Иосифа Виссарионовича. Как?
Алексей молчал. Не то чтобы он совсем не хотел пить за их партию, за их вождя. Хотя... Конечно, не желал он пить ни за их партию, что когда-то разлучила его с родной страной, ни за их вождя – этого кавказца, возомнившего себя Иваном Грозным. Но он бы выпил. Если бы эти люди – Пашка Городошников и его Соня – настаивали, не стал бы противиться. Он сидел у них в гостях, и этот чумной «убийца негров» и его маленькая, как Дюймовочка, жена очень ему нравились, и он хотел, чтобы все у них было хорошо. И Сталин, и Черчилль были тут ни при чем. Но ни за партию, ни за Сталина, ни даже за Черчилля он пить все-таки не стал.
– Я бы хотел выпить за Мурманск... – наконец решился и тихо сказал Кольцов.
Городошников чуть сгущенкой жареной не подавился. От неожиданности он и про партию, и про вождя забыл.
– Да ты что? – удивленно уставился грузчик на Алексея. – Ты ж, паря, вроде не мурманчанин.
– Не мурманчанин, – согласился Кольцов. И поправил весомо, уверенно: – Я – мурманец!
– Ладно, мурманец, не ори так, – озарился привычной щербатой улыбкой Городошников. – Я и так понял, что тост правильный. Наш тост. За Мурманск! За родной город!
– За Мурманск и я с вами выпью... – поддержала Соня. А после, когда Городошников кинулся наливать, останавливая его, обронила почти виновато: – Чуть-чуть совсем, Паш...
Теплая жидкость, что они выпили из суровых граненых стопок, которые Соня успела достать из глубин буфета, обожгла нутро сухим, острым огнем. Будто саблей полоснуло – так, что у Алексея даже слезы на глазах выступили. «Спирт, – понял Кольцов. – И, похоже, не самый лучший».
– Что, горька наша во-ды-ка? – сочувственно спросил у него Пашка, довольный тем впечатлением, что произвел на гостя напиток. – От она какая... В Мурманске-то твоем любимом!
– Не моем. Нашем! – вновь поправил его Кольцов.
– И то правда, мурманец. Нашем! – легко согласился Городошников. Налил по второй, кивнул: – Конечно, нашем!
Он смолк, как-то внутренне подобрался и, наконец, выдал:
– Вот и выпьем за наше, общее. За победу!
– За победу! – согласился Кольцов.
Они сдвинули стопки и рявкнули уже разом:
– За победу!
– За победу... – вторил им тоненький Сонин голосок.
...Елка, как ветерок, легкая, быстрая, закрутила Митьку настолько, что у того аж голова закружилась. Как грациозно танцевала Елочка! Какие фигуры причудливые выводила на здешнем паркете... Эх, да если б это паркет был! А то ведь – доски неполированные, одна к другой пригнанные, наскоро сшитые. Под ногами танцующих они прогибались, словно клавиши, чуть поскрипывая.
Как на старшего по званию глазели на Еликониду несколько матросов-краснофлотцев. Ребята пришли на главную мурманскую елку с подвод­ных лодок и кораблей, что стояли на ремонте километрах в шести, в Росте. Транспорт оттуда ходил только служебный. Но ничего, охота – пуще неволи: хоть и морозец, и ветер, а дотопали. Сейчас вот порывались пригласить Елочку на танец. Да Митька не дал. Только одному дозволил... Уж больно хорош был хлопец. Статный, лобастый, с чубом, что непокорно выглядывал из-под бескозырки с золотой надписью на околыше – «Ураган». Митьку парубок этот нарядный подкупил тем, что обратился не к Елке, а к нему, как бы признавая его право решать, с кем можно танцевать девушке, а с кем нельзя.
– Смешной такой, милый... – улыбаясь, поделилась с ним Елка, вернувшись. – Как гром, басом: «А как вас зваты?» У меня чуть ноги не подкосились от страха!
И они засмеялись – уже вместе. А дальше... Дальше не отпускал он Елочку. Совсем. На все поползновения флотской и портовской братвы отвечал: «Она уже приглашена!» – и глядел так, что те настаивать и не пытались. Но главное – даже не жгучие Митькины цыганские взгляды, которые, конечно, ничего доброго ухажерам не сулили, главное – Еликонида. Дело в том, что сама Елочка ни с кем, кроме Митьки, танцевать не желала. И ребята – матросы, грузчики, рыбаки, что собирались ее пригласить, – сразу это замечали. А потому пришлось цыгану отдуваться за всех. А он, хоть и не готов был к такому марафону танцевальному, все равно – счастлив...
Маша, краем глаза наблюдая за сестрой, изум­ленно и, как заметил Алексей, не без некоторой зависти прошептала:
– А я и не знала, что Еликонида умеет – так-то вот.
– Да вы не хуже, Мария Степановна, – попытался успокоить Машу Кольцов.
Но та ему не поверила, сказала грустно:
– Да где уж нам. Мы все больше на мостике танцуем...
Они давно уже не танцевали. Стояли в углу зала, разговаривали. Она коротко рассказала Алексею о себе и сестре, о смерти отца, об учебе, о жизни в довоенном Мурманске, о своей капитанской судьбе. Кольцов больше молчал. Да и о чем ему было говорить? О работе банковского клерка, типичной конторской крысы, о том, как он у себя в Лондоне дебет с кредитом сводит?
– А мне ведь сказали, что вас убили... – так и не дождавшись от Алексея особых подробностей, заметила Маша.
– Да ну? – удивился Кольцов. – Кто?
– Отец. Он, когда мы в Мурманск переехали, как-то лопаря – того, что вас к нам привозил, на улице встретил, – пояснила Филатова.
– Артемия? – мгновенно вспомнил Алексей.
Маша отвечала медленно – словно баржу, до краев груженную, за собой тянула:
– Да, наверно. Не знаю. Так вот, лопарь этот, по словам батюшки, говорил, что, когда советскую власть в городе устанавливали, вы были на военном корабле, который стоял в порту. А из офицеров, что там были, никто не спасся...
– Он почти прав был, – кивнул Кольцов. – Так все и случилось. Почти. Я ведь тогда пытался залив переплыть. До сих пор понять не могу, как уцелел. Видно, промыслом Божьим. Иначе – никак. Но откуда Артемий-то мог знать, что я там, на «Капитане Юрасовском», был?
– Не знаю... – промолвила капитан Филатова.
Тут Маша заметила, что впервые за вечер ее сестра не с Митькой танцует, а с чубатым матросом-украинцем. Уже вовсю болтает с ним, вконец стушевавшимся, и вообще кокетничает напропалую в свое удовольствие.
– Да уж, Еликонида... – недовольным капитанским голосом начала Филатова – так, словно хотела дать команду «полный назад!»
– Елочка! – живо откликнулся Алексей, вспомнив домашнее имя девочки, теперь стройной молодой женщины, что так легко двигалась в вальсе, заставляя неловкого кавалера даже не идти за собой, а почти лететь. Столько в ней было легкости и женской силы – тут и не захочешь, а полетишь.
– Вы помните?! – поразилась Маша.
– А вы как думаете? – вопросом на вопрос с едва заметным укором ответил Алексей.
Когда Елочка и Митя после очередного танца подошли к ним, Маша, растревоженная воспоминаниями, попыталась объяснить, кто этот английский офицер, само присутствие которого здесь выглядело странным. А уж то, что он в стороне от всех ведет долгие беседы с известным капитаном и орденоносцем Филатовой, – и вовсе вызывающим.
– Ты послушай только, Еликонида, – представив Кольцова, восторженно сказала сестре Мария. – Он помнит даже, как тебя в детстве звали!
– Ну, меня и сейчас так зовут! – смеясь, отвечала Елочка – запыхавшаяся, вся еще в танце, в музыке. Наконец отдышалась и тут же удивила – и сестру, и Алексея: – А я, кстати, господина офицера тоже помню...
– Да не придумывай, фантазерша! – отмахнулась Филатова. – Тридцать лет уж, а все как девчонка. Попрыгунья-стрекоза... Что ты можешь помнить?
– Все помню! – задиристо огрызнулась Елочка. И чуть тише, будто по секрету, с улыбкой обратилась к Алексею: – Даже то, как она неделю плакала и на дорогу выходила. Все высматривала, не едете ли...
Старшая Филатова только чуть улыбнулась, грустно отметив про себя: «Не неделю, Елочка, не неделю. Больше...»
«А офицерик-то знакомый, – думал тем временем Митька, напряженно вглядываясь в Кольцова. – Где-то я его видел. Определенно. Тогда еще, при интервентах...»
– Машенька, милая, я вообще-то попрощаться пришла, – вновь заговорила Елочка. И, заметив тревожный Машин взгляд, успокаивая сестру, взяла ту за руку: – Ты, капитан мой дорогой, не волнуйся только. Меня Дмитрий Александрович проводит.
– Ну-у-у, уж если Дмитрий Александрович, – саркастически, нарочито серьезно и уважительно, приняла последнее известие Филатова, – то, конечно, можно не волноваться... Топайте!
Елочка и Митя, стараясь не мешать танцующим, пошли вдоль стенки к выходу. Маша не спускала с уходящих глаз. Митька в какой-то момент обернулся с гордой улыбкой: мол, знай наших, Марья Степанна! Та в ответ успела показать цыгану капитанский кулак – небольшой, но выразительный.
Что-то очень знакомое увиделось Кольцову в улыбке Елкиного кавалера.
– Цыганенок с буксира «Строитель»! – вырвалось у него невольно.
– Что? – не поняла его Маша. – Вы что-то сказали, Алексей Николаевич?
– Вспомнил, где видел, – объяснил Кольцов. – Как, вы сказали, его зовут? Дмитрий Александрович? Я видел этого человека однажды – он на буксире «Строитель» служил. Да, его тогда звали Митькой.
– Старпом мой... – сухо заметила Маша. И, отстраняясь, думая о чем-то своем, неожиданно спросила: – Мы, может быть, тоже пойдем?
– А куда? – спросил Алексей. – К вам домой? У меня ведь здесь дома нет.
– Погиб мой дом, Алексей Николаевич. Сгорел... – ответила Филатова тихо. – Поэтому дома здесь и у меня нет. А живу я с июня больше на корабле. Хотя и комната есть – в ДМО, Доме междурейсового отдыха моряков. Вот туда и пойдем. Это недалеко.
Пока они одевались, в коридор, к длинной вешалке, что заменяла здесь гардероб, выскочил Городошников.
– Драсьте... – виновато поздоровался грузчик с Филатовой, которая, надев капитанское кожаное пальто («Почти как тогда, в Печенге, – подумал Алексей, – только остроги не хватает»), стала еще солиднее, будто даже ростом выше.
Пашка, извинившись, отозвал Кольцова в сторону и сказал:
– Ты знаешь что, Алексей... – он помолчал, подбирая слова. – Прощевай. Зла не держи, если что.
Грузчик смолк, но не отходил, и Кольцов ждал, что он скажет дальше.
– Знаешь, я тут подумал... – продолжил Пашка с трудом, прерывисто, будто лампочка с плохим контактом – то угасая, то загораясь. Но под конец все же на полную засветился, заулыбался, заранее радуясь тому, чем завершит свой монолог: – А ты ведь – наш. Точно наш. Хучь и беляк...
И еще, незаметно кивнув в сторону, где ждала Алексея Маша, он как бы походя, но искренне заметил:
– А Филатова – это хорошо. Орел! Не ожидал от тебя. С виду – тихоня тихоней... Ладно, будь! – с этими словами Городошников легонько, дружески ткнул своим бронебойным кулаком Алексея в грудь и поспешил обратно в зал, где снова звучала музыка. Патефонные девицы уже завели одну из своих шарманок.
* * *
...В комнате – холодной, молитвенно тихой – было совсем темно. Алексей с трудом, стараясь не разбудить Машу, высвободил руку, на которой она лежала, дотянулся до тщедушного свечного огарка на табуретке рядом с кроватью. Маша не проснулась – лишь на короткий миг приоткрыла глаза, в полусне нежно проговорила что-то и затихла. Остаток свечки долго не желал зажигаться. Пришлось чуть растормошить застывший в стеарине фитилек, и оплавленное, неровное тело свечи, наконец, приняло огонь, осветило комнату осторожным, изменчивым и зыбким светом.
Будто штатные филёры из тени, проступили из темноты предметы... Кровать, на которой они едва уместились. Плотно затянутые черными казенными шторами окна. Стол в самом углу – деревянный, тяжелый, на косолапых мощных ножках. А вот шкаф чуть поодаль был хлипковат: старый, дрянной, с противно скрипящими дверцами. Что он брал из него вчера? «Ах да, скатерть, – вспомнил Кольцов с улыбкой. – Маша попросила достать скатерть. И зачем только? Ведь мы же ничего не ели. Только пили...»
Они пили коньяк из фляжки, которую он всегда носил с собой, узенькой такой, изящной, с едва заметной надписью на крышке: «Paris». Ее подарила Кольцову сестра – именно там, в Париже, и подарила.
Ясный, тревожный огонек свечи осветил и Машу. Уже пора было вставать, но Алексей не торопился ее будить. Лицо Маши было сов­сем близко... Ему показалось вчера, что годы ничуть не изменили дочку помора Степана Филатова – ту девушку, что лечила его в Печенге кровью молодого оленя и никак не хотела отпускать. И долго смотрела вслед, когда он уезжал...
«Только вот волосы короткие... – подумал он, всматриваясь в открытое, чистое Машино лицо, любуясь его светом. А в остальном – все то же. Поморка...» Кольцову вспомнилось, что тогда, при первой их встрече, он про себя окрестил старшую дочку хозяина «оловянным солдатиком» – такой уж она показалось ему стойкой и непреклонной. Вот и сейчас все было при ней. С той лишь разницей, что черты, тогда, в девичестве, только обозначенные наброском, ныне, спустя годы, проявились отчетливо, безусловно.
Резкость. Прямота. Упрямство. Немногословие и готовность к конкретному, прямому действию. В общем, все то, что так свободно жило в ее отце, бывшем лоцмане, смотрителе Печенгского маяка.
Но было в ней и свое – сугубо женское начало, и это удивительное сочетание почти мужицкой твердости и нежно-девичьих мягкости и тепла поразило Кольцова еще при том, давнем, их знакомстве. В нынешней Маше – капитане Филатовой – второе, как успел заметить Алексей, было задвинуто на задний план, в темный чулан запретный. Но не умерло, нет. Это на людях она вела себя неизменно по-капитански, по-филатовски твердо, не дозволяя себе хоть на миг сойти с мостика – места главного человека на корабле, первого после Бога. А тут, в ДМО, за дверью ее комнаты было иное...
– А есть-то у меня и нечего... – сказала она грустно, когда они сразу же, едва проникнув в междурейсовое ее жилье, чтобы согреться и прийти в себя, выпили чуть-чуть коньяку – по-гусарски, из одного стакана.
– Что ж так, Мария Степановна? – спросил Алексей, с тихой радостью наблюдая за хозяйкой, понимая, что и ее грусть, и смятение непривычное, и беспомощность – здесь, не на мостике, а в обычной житейской обстановке – из-за него. Из-за того, что здесь она не капитан, а прос­то женщина. Красивая и смущенная. И тут, в пыльном, случайном этом флотском жилье, не командовать ей хочется. А нравиться и любить.
– А вот так! – ответила она неожиданно резко, с вызовом. Взглянула на него отрывисто, гневно почти. Но тут же, словно что-то светлое вспомнив, будто к солнцу из тьмы вырвавшись, сходу смягчилась, улыбнулась беззащитно:
– На корабле у меня дом, Алексей Николаевич. Так уж вышло... Не взыщите.
Она сказала так и посмотрела на него – как-то уж совсем безоружно, потерянно. И он тогда – не думая ни о нормах приличия, ни о правилах поведения, ни о чем, чему его, потомственного дворянина и сына русского офицера, учили с детства, – протянул руку и осторожно провел по ее волосам. Осторожно и вместе с тем уверенно, как гладят домашних животных, маленьких детей и любимых женщин.
Она ничего не сказала. Только тесно прижалась щекой к его твердой, но теплой руке, словно не желая ее отпускать... Никак не желая. Никогда.
...Они лежали обнявшись. Лицом друг к другу.
Было уже утро. Раннее. Предрассветное, как сказали бы в Рязани или в Орле. Но в январском Мурманске рассвет с утром не связан. Да и рассвет ли та сморщенная заплатка света – без солнца, серенькая, невзрачная, что на час какой-нибудь, не больше, появляется ближе к полудню на долгом черном полотне здешней полярной ночи?
– Мне завтра на судно – рано-рано. Точнее, уже сегодня. А я вот с вами, Алексей Николаевич... – сказала она задумчиво. После всего, что с ними было – здесь, на этой узкой кровати, где лежать вместе, становясь на краткий счастливый срок единым целым, получалось гораздо легче, чем врозь, – Алексея удивило ее «вы» и почти официальное «Алексей Николаевич». Но Маша тут же поправилась: – С тобой. Ночь не сплю и черт-те чем занимаюсь. Никогда со мной такого не бывало. Никогда...
Филатова помолчала, а потом, заметно волнуясь, спросила – почему-то снова на «вы»:
– Скажите, а вас там, в этой Англии, кто-то ждет?
Алексей ответил не сразу. Вопрос он понял, как и то, почему Маше это важно. Но об Англии ему сказать просто было нечего. Так уж случилось, что все люди, кому он был дорог, и кто дорог был ему, город, где он знал счастье, родная страна, – все он оставил здесь. Все – здесь! А там, откуда он пришел на английском корабле, что у него было там? Мисс Гринуэй, смертная лондонская скука, пересчет чужих денег, собственная нищета... Конечно, была еще сестра, Оля. Но у нее своя жизнь, совсем отдельная, чужая. Да и в другой стране.
– Я думал, что меня ждут здесь... – сказал он тихо.
Медленно, не упуская подробностей, Кольцов рассказал Маше о том, что было с ним после возвращения из Печенги, о тех последних нескольких месяцах жизни на родной земле, которые провел он в Архангельске и еще несоветском, белом Мурманске. Рассказал и о своей любви – о том быстротечном счастье, что было ему даровано в этом городе. И о том, как удалось уцелеть в ту кровавую мурманскую масленицу двадцатого года, в черный тот день переворота, тоже рассказал.
– С тех пор я Дашу не видел, – впервые в разговоре с Марией Кольцов назвал жену по имени. – Даже не знаю, жива ли. На письма мои ответа не было. Дома, где она жили, давно нет, – там улица новая.
Разжав объятья, Алексей дотянулся до висевшего на спинке стула френча, достал фляжку. Резко выплеснул в стакан остатки коньяка и выпил.
– Да, только фотография от нее осталась... – вернув на место фляжку, он нащупал в другом кармане френча и извлек снимок – пожелтевший, с обломанными уголками. Протянул Маше: – Вот. Больше ничего.
Та посмотрела сначала на человека в форме – лейтенанта русского флота с серебряным значком выпускника офицерского класса подплава на груди, того самого лейтенанта, что помнила она все прошедшие годы. Лишь потом глянула на женщину, что сидела рядом с Кольцовым. Черное платье с кружевным воротником. Простое лицо... Алексей хотел было забрать снимок, но она не отдала, крепко сжала твердыми капитанскими пальцами.
– Подожди... Я эту фотографию уже видела, Алексей Николаевич. Только она обрезана была, – убежденно промолвила Маша и легонько провела ногтем по снимку между двух изображенных на нем людей: – Вот так. То есть на ней только жена ваша осталась. Без вас.
Кольцов следил за Машиными движениями, будто за пассами факира, – завороженно и вместе с тем придирчиво, не веря.
– Да где ж вы ее видеть могли, милый мой капитан Филатова? – с грустной улыбкой спросил он у лежащей рядом женщины.
– Случайно, у Елочки в госпитале, – объяснила Маша. – У нее в палате лежал раненый капитан, морской летчик. Очень хороший летчик. Говорят, вместе с Сафоновым летал. Борис Сафонов – ас наш знаменитый, он погиб уже. Так вот, капитан этот, сафоновец, родился в Мурманске. А женщину на вашем снимке он называл своей матерью.
– Что с ним? – отрывисто спросил Кольцов. – Почему в госпитале?
– Не знаю. Сбили, видимо. Он обгорел сильно и обморожен был. Но для жизни опасности не было. Елка говорила, его, как только в себя чуть-чуть пришел, во флотский госпиталь перевели. В Полярное...
Филатова смолкла, стараясь подробнее вспомнить того хмурого капитана с обгоревшим лицом, который сначала ей не понравился – показался слишком серьезным, едва ли не до высокомерия.
– Да, еще вот что, – продолжила она рассказывать. – Он по-английски говорил свободно. Нянечкам и медсестрам помогал с союзниками объясняться. Почему я его и запомнила.
– Даша английский знала прекрасно... – кивнул Кольцов.
Ему вдруг ясно вспомнилось то, как они с Дашей познакомились: декабрь восемнадцатого, заснеженные улицы Мурманска, этот ледащий британец, Уорнер, мешающий английскую речь с русской бранью. И – Даша, перед которой ему было так неловко тогда. И за слова подзаборные этого зарвавшегося потомка Киплинга и Шелли, и за то, что пришлось учить союзника уму-разуму не словами, а кулаками.
И еще одна мысль не отпускала его после Машиного рассказа – про раненого летчика. Да не просто не отпускала – звенела в нем, как оборванная на полуслове-полузвуке струна. А он и не знал даже, стоит ли доверять этой мысли, этой песне, боялся об этом задуматься.
Филатова внимательно следила за ним – обеспокоенно и неожиданно мягко – так же, как тогда, в Печенге, когда он вернулся с маяка больной, с зашибленной ногой.
– Сын?.. – спросила она.
Алексей лежал молча. Он, наконец, забрал у Маши фото. И все смотрел на этот снимок – из прежней своей мурманской жизни. Пристально, длинно. Вместо ответа сказал:
– А я ведь тоже когда-то, еще в корпусе, воздухоплаваньем занимался. Правда, недолго. Тоже небо звало... Даже летать доводилось. Правда, вместе с инструктором. Сейчас, конечно, все иное. И аэропланы другие, и скорости. И оружие...
Маша продолжала тихонько следить за ним – тревожно-нежно, не пряча синих-синих, глубоких своих глаз.
– Алексей Николаевич... – сказала она почти шепотом, едва слышно – так, словно дышала словами.
– Что?
– Вы сказали только что: «Я думал, что меня здесь ждут...»
Она на несколько секунд замолчала – так, словно собиралась с силами, готовясь к прыжку, – туда, на другой берег, что отсюда, из тесной комнатки ДМО, был почти не виден. Девятнадцатый год, Печенга и Мурманск, лопарь Артемий и лейтенант Алексей Кольцов... Даль неоглядная. Попробуй дотянись! Решиться было непросто. Но она решилась.
– Я просто хотела сказать, что вы были правы, – снова прошептала поморка. – Это я вас ждала.
И когда Алексей, оторвавшись от снимка, перевел взгляд на нее, оказалось, что Маша смотрит на него в упор. Смятенная – и робкая, и решительная одновременно. Он улыбнулся, видя, какая она сейчас – взбаламученная, сама не своя: волосы спутаны, глаза – дерзкие, непокорные.
– Да! – выкрикнула она упрямо. А потом, закрыв рукой его улыбку – словно говоря «не смейся! не смейся!», выдохнула тихо и безвольно, будто сил на большее не хватило, все поизвела, без остатка: – Все эти годы...
Так она сказала. И – потянулась к нему всем своим телом. Поцеловала в губы – длинно, насколько хватило дыхания, взахлеб. И уже не уходила, не отделялась от него. Вся – здесь, вместе с ним, под его рукой.
А потом они уснули. Ненадолго. Всего, как было дозволено им судьбой и судовым расписанием траулера «Синева», на пару часов.
Рядом с ними, за плотно закрытыми казенными шторами окнами Дома междурейсового отдыха моряков тралфлота, таился ждущий их город... Едва различимый во тьме полярной ночи первого дня нового, тысяча девятьсот сорок третьего года. Почти такой же, каким был двадцать лет назад, каким запомнил его Алексей. Почти без света. Холодный. Молчаливый. И, как и прежде, способный дарить радость и счастье. Почти ниоткуда. Будто с неба...

Назад I Далее