«Зло бывает порой в руке, как
орудие; узнанное или неузнанное,
оно, не переча, позволяет отложить
себя в сторону, если есть воля на то».
Ф.Кафка
орудие; узнанное или неузнанное,
оно, не переча, позволяет отложить
себя в сторону, если есть воля на то».
Ф.Кафка
Фюзеляж самолёта был пуст и напоминал собой полую огромную трубу, где не было никаких кресел и даже иллюминаторов, но тем не менее это был лайнер, и что он имел на своём борту странных пассажиров, в этом я не усомнился… Эти пассажиры взволнованно шумели где-то в хвостовой части и по тому недовольному их ропоту, от которого бежали по коже мурашки, я понял – им предстоит некое ужасное мероприятие, если его можно назвать таковым.
Вскоре зазвучал низкий, тревожный гудок, который, постепенно сливаясь с шумом двигателей самолёта, вытолкнул на середину пустого фюзеляжа небольшую группу обнажённых женщин. Их было около десятка. Все они были перепуганы и страшно взволнованы. И если подчеркнуть, что все они без исключения были красавицами, то драматизм картины достигал в глазах порядочного человека, коим я и являлся, наивысшей точки душевного потрясения и последующей вселенской скорби, потому как происходящеестало походить на самый страшный голливудский фильм…
Женщины будто сошли с картин Боттичелли – они были безумно красивы и грациозны в своих стыдливых движениях. Поддаваясь какому-то внутреннему порыву, их тела сбивались в кучу, словно пытаясь нашептать нечто сокровенное друг дружке, понятное только им. Так ведут себя пчёлы, сбиваясь в тугой клуб от нагрянувших морозов, спасаясь от холода и тем самым поддерживая нужную температуру для выживания. Поведение женщин и было обусловлено именно резким похолоданием внутри самолёта, что я как посторонний наблюдатель сразу и не ощутил, а этому имелись вполне объяснимые причины: я был в отличие от них одет во всё теплое, но моё присутствие в этом непонятном рейсе так и осталось логически невыстроенным.
Когда женщины начали сбиваться в шарообразный клуб, опутываясь длинными волосами, я понял: температура стала понижаться ещё быстрее, и вскоре весь фюзеляж покрылся толстым слоем изморози.
Чувствуя свою неминуемую смерть от холода, я продолжал, тем не менее, переживать за совершенно неприкрытых особей противоположного пола. Я понимал – в живых не будет всех, но моё никчемное созерцание гибнущих представительниц прекрасной половины человечества доставляло сплошное страдание. Они, конечно же, погибнут раньше меня, может на несколько секунд, но раньше… а для чего? Чтобы я это видел? Если я им ничем не могу помочь, то почему я это всё должен видеть?!. Может быть, для того, чтобы поведать людям о той красоте, которая ну никаким образом мир не спасёт!.. Красота всегда разжигала только неприязненные страсти между людьми.
Мне было страшно. Хотелось найти именно ту кнопку, при включении которой шла бы запись всего виденного, иначе кто бы поверил в такие россказни... и я стал напрягаться всей своей сутью, вспоминая, где может находиться это устройство, но мои внутренние усилия были тщетны – человечество ещё не научилось записывать сны.
Я понимал, конечно же, это - всего лишь сон, такой же насыщенный событиями, как и сама жизнь, да так, что трудно отделить - явь это или работа подсознания. Кто из нас не просыпался с тяжелой головой от ослепительно яркого сна и потом в течение дня только и жил теми видениями, приснившимися нежданно. Сон всегда неожиданное событие для тех, кому они редко снятся, когда же это происходит довольно часто, то образы, увиденные сквозь призму расслабленного сознания, довольно банальны по сути, но только не эти потрясающее воображение обнаженные женщины, которые трагически подходили к своему финалу. И я это наблюдал…
… Когда распахнулась заиндевевшая массивная дверь салона, то холод, ворвавшийся извне, показался просто нечеловеческим. Клуб переплетённых женских тел издал жуткий крик, идущий изнутри ещё живого образования белковой материи. Да, это была уже просто материя, потому как сознание полностью покинуло несчастных красавиц, которые, инстинктивно прижимаясь друг к дружке, пытались сохранить себя хотя бы на генном уровне. А в плане сохранения себя для последующих поколений любой ген только благодаря холоду может сохраниться на века, не потеряв своей информации.
Форма материи же, конечно, пострадала, и весьма существенно, поскольку клубок ещё живой человеческой субстанции, пытаясь бороться за своё сохранение, наткнулся на нечто ещё более страшное, чем холод, но это было уже в моём представлении и понимании. Тем женщинам, красивым и уже родным до боли, словно это были мои десять пальцев рук, пришлось пережить… нет – это пришлось пережить уже мне…
Как только открытая дверь сверкнула тысячами колючек изморози, у входа в неизвестное ледяное пространство, появилась отвратительная, кровавая морда зверя, которая могла привидеться только художнику, ушедшему в глубокий запой. Эта морда, злобно ощеряясь, начала рвать ещё теплые части человеческих тел, утробно урча и шумно их проглатывая, клуб же при этом извивался, полностью вывалившись через открытую дверь в пустое пространство, где, по всей видимости, находилась конечная инстанция всего этого злоключения.
Оказавшись вне самолёта в каком-то непонятном ледяном вакууме, шар из человеческих тел под свирепым натиском невиданного лютого зверя стал превращаться в рваный кусок неопределённой формы. Это был последний штрих безумного живописца, потерявшего полностью своё предназначение как художника.
Я, ужасаясь этой метаморфозе, рассматривал широко открытыми глазами произведение искусства в виде окровавленных женских тел, где ничего не осталось от прежней красоты и изящества. Где-то в середине бывшего высокоорганизованного клуба мелькнул взгляд, мне показалось, что я знаю в лицо ту, которая на последнем издыхании успела мне моргнуть глазами. Это была она!.. И она ещё раз приоткрыла глаза, чтобы в едва уловимом движении губ показать, что и она узнала меня. Я видел, как её губы слегка прогнулись в мучительной улыбке… она уходила… Ей, наверно, хватило того внешнего тепла от своих подруг по несчастью, чтобы выразить напоследок своё отношение ко мне этой неловкой предсмертной улыбкой. Эта улыбка её бескровных губ так и осталась в моей памяти откровенным укором в нашей несостоявшейся совместной жизни. Мне было больно.
Мне было не только больно, но и досадно от того, что по чьей-то злой воле происходят невыносимые страдания тела и духа, но если брать во внимание собственное отношение к действительности, то, по некоторым психологическим понятиям, я сам во многом виноват…
Когда же я, замерзая, окончательно стал глыбой льда, то поймал себя на мысли, что ещё не умер и продолжаю в какой-то степени умствовать, разглядывая пространство, в котором оказался волею случая. Всё было во льдах: лёд сверху, снизу и со всех сторон. Было бы, наверно, куда интереснее, если б тебя со всех сторон окружали полные идиоты, но люди, нежели эти холодные геометрические фигуры, в которых никак не угадывалось присутствие разумных существ – последнее живое убралось восвояси с окровавленной мордой, наевшись человечины. Если считать, что самое мерзкое животное – это гиена, то зверь рвавший куски красоты, не поддавался никакому описанию – ему нет названия и у него нет конкретной формы.
Было тихо. Тихо настолько, что глоток слюны, прокатившийся по моему сдавленному горлу, сделал много шума не только в моем теле, но и, похоже, на всём ледяном пространстве в радиусе десяти-пятнадцати метров. Из-за ледяной пирамиды вышел меленький человечек со стеком в руке – похоже, скульптор. Он был очень мал, но достаточно агрессивен в своих творческих порывах. Человечек набросился на изуродованную зверем глыбу с замурованными в неё фигурами женщин и стал остервенело отсекать всё лишнее, по его представлению…
Каким-то образом я смог закрыть глаза, чтобы не созерцать это гнусное действо, а когда открыл – скульптуры уже не было. На ледяных осколках стоял всё тот же маленький и неугомонный ваятель кровавых дел, разглядывая своё творение. Творческий процесс был завершен, и по всему было видно, что человечек со стеком в руке вполне остался доволен своей работой, но тут его взгляд упал на меня…
Взгляд ваятеля был настолько пронзительно-жестоким, что пробежавшие по мне мурашки сделали огромную трещину в глыбе льда, после чего мои руки освободились от ледяного плена. Мне оставалось только вырваться всем телом, чтобы броситься неважно куда, лишь бы не видеть этого человека с плохой энергетикой, тем более что он чем-то напоминал Адольфа Гитлера. Последняя мысль меня поразила до ногтей мизинцев рук и ног, и если это действительно был тот самый кровавый диктатор, то общение с ним никак не входило в мои планы. Да, собственно, о каких планах можно рассуждать, когда само обстоятельство, непонятно откуда взявшееся, диктует свою волю, дав мне право лишь на изобретательность. Я присматривался к человечку, напрягая мышцы рук и спины, стряхивая с себя остатки трескавшегося льда, но мои ноги не давали мне возможности сдвинуться с места.
Человечек, так же молча, наблюдал за моими действиями, не принимая никаких решений, а может, все решения были только моими, потому как видения и ощущения исходили только из моего понимания и сферы желаний.
Я хотел к нему обратиться по-человечески – словами, чтобы тот не вздумал рихтовать меня своими мерзким стеком, ведь он должен понимать и видеть, думалось мне, что природа потрудилась над моим внешним видом достаточно хорошо, и его вмешательство не прибавит даже толику к совершенству человеческого тела. Видно же было, что этот скульптор работает только на уничтожение формы, но если он вдруг возомнил переделать природу духа, то эта затея может прийти в голову только безумцу.
Я стал вспоминать имя его отца, потому как, только обратившись по отчеству, можно пробить брешь в невежестве и агрессии других мыслящих существ, и я мучительно вспоминал его предка. Я, может, и по-глупому возгордился своей нацией и культурой, где уважение к предкам составляло одну из мощных традиций существования в огромном пространстве на чудесной планете Земля. Зря говорят, что мы «Иваны, не помнящие родства» - этот ярлык больше пригоден тем, кто вовсе не использует имена своих предшественников по кровной линии в обращении друг к другу.
Я вспомнил!.. Я хотел ему прокричать: «Алоисович, ты неправ!», но вместо «Алоисович» смог только прошептать: «Ало!.. Алло!»
Губы никак не могли разжаться, чтобы вслух произнести задуманную речь, и я стал таять от ещё горячего сердца, плавя остатки льда, частично сковывающего мою плоть. «Ало!» – кричали мне в ухо. - Алло!.. всё не так уж плохо, как кажется! Выход всегда есть – он там, где вход!» Я закрыл глаза, не слушая обращение ниоткуда, по крайней мере не вникал в пустой смысл этих слов, а когда открыл глаза, то увидел себя стоящим на пыльной улице с цыпками на маленьких и грязных, растрескавшихся ногах. Страшно обрадовавшись исчезновению недоучившегося ваятеля, который вымещал злость на совершенную природу, я немного успокоился, разглядывая облака, в очертаниях которых угадывались самые различные исторические и сказочные персонажи. Облака плыли и плыли в небесной лазури, клубясь и темнея, чтобы потом пролиться на иссушенную зноем землю благодатным дождём.
- Мальчик, уходи отсюда. Дождя сегодня не будет.
Эти слова прозвучали за моей спиной дребезжащим фальцетом.
Я обернулся назад. У высохшего арыка стоял старый мужчина с бородой и лопатой.
- Уходи, детям не нужно смотреть на это.
И только сейчас я разглядел лежащего у его ног человека без головы. Туловище ещё дергалось, загребая руками землю, словно ища ту самую голову, которая только что была там, где ей положено быть.
- За что вы его, дядя? – спросил я изумлённо.
Тот, положив на плечо окровавленную лопату, ушел, так и не ответив на мой вопрос.
- А он без очереди стал поливать свой огород! – крикнула мне женщина из дома напротив. – Видишь, какая сушь стоит.
- Но ведь в арыке-то и воды нет, – возмутился я.
- Нет, нет… какая тебе разница. Сейчас нет, завтра будет. Ты заходи, мальчик, ко мне, вареньем угощу.
- Спасибо, я может быть, завтра зайду, если вы будете живы.
- Маленький, а уже дурак, - прошипела по-змеиному женщина, со злости хлопнув калиткой.
Я действительно не хотел сладкого, мне просто хотелось пить, а попросить воды я побоялся – ведь за это можно остаться без головы.
Став в тень от старого карагача, я осмотрелся вокруг. Жара была испепеляющей: людей практически на улице не было, только лишь поодаль раскачивался на четвереньках пьяный вдрызг Захар Книжник. Он по-бычьи из стороны в сторону мотал лысой головой и рычал утробно, нечленораздельно. Потом поднял голову с мутными от длительного запоя глазами и, увидев меня, зарычал ещё страшнее:
- Иди сюда, сука, убью!..
Я, конечно, не стал сомневаться в его намерениях и дал стрекача на соседнюю улицу. Я не знал, с какой скоростью летают пули, но мне казалось – я бы их обогнал. Кто так насолил дяде Захару, мне было неинтересно – наверно, сама жизнь насолила, если он готов был убить первого встречного, даже подростка. Позже он умер (от перепоя, сказали), но это было позже, а сейчас я летел… и облака летели…
Впереди послышался звук пионерского горна и дробь барабана. С разгона я влетел в нестройный красногалстучный ряд и, подхватив бодрую песню, зафальшивил нотами:
Взвейтесь кострами, синие ночи,
Мы пионеры – дети рабочих.
Близится эра светлых годов…
- Стоп! Стоп! – выкрикнул кто-то. Отряд остановился. Пыль улеглась на лица, плечи. – Кто лажает? Я спрашиваю, кто лажает?
Это выкрикивала пионервожатая в коротенькой донельзя юбке, заштопанной на ягодицах. Она подпрыгивала, словно на пружинах, высматривая виновника. Протиснувшись ко мне и студенисто тряся большими грудями, уперлась синим и откровенным взглядом.
- Пой, - сказала она. – Я слушаю!..
- Не могу.
- Почему?
- Мне надо бежать за керосином. Мать послала.
- Странный какой-то… - удивлённо сказала пионервожатая. – Его посылают за керосином, а он тут ошивается, бездельник! А ну-ка, марш домой!
Я действительно вспомнил, что меня послали за керосином в лавку сельпо, только где же бидон?
- Забирай, забирай скорее свой бидон! Видишь, очередь собралась! – выкрикнули мне прямо в ухо. – Не расплескай по дороге, а то по шее получишь!
Продавщица керосина всегда была злой и громкоговорящей, как иерихонская труба, за что её многие недолюбливали. Ещё она недоливала керосин – иногда по целому стакану. Для лампы это не имело значения, сколько и как часто в неё вливают, а для покупателя это вопрос морали.Отошедши на приличное расстояние, я заглянул под крышку бидона – да, там не хватало грамм двести. Примерно такое количество керосина я должен расплескать по дороге домой, за что, в общем-то, не сильно били. Но выходит, что в итоге я потеряю не двести, а целых четыреста грамм, а это уже серьёзно…
- Чтоб ты сдохла! – крикнул я от обиды в сторону лавки. Там не услышали, да и зачем ей это откровенное пожелание – она уже привыкла, не я первый…
Лампа сильно коптила, едва высвечивая моё жизненное пространство в виде небольшой и пустой мазанки с глиняными полами. Я сидел, задумавшись о бренности всего земного, подперев кулачками худое лицо, как вдруг мне на плечи легли мягкие и тёплые руки. Это была она.
- Мама увидит,- вымолвил тихо я, выворачиваясь из её липких рук.
- Мама твоя на рынке малину продаёт.
Это была та самая пионервожатая, томно дышавшая мне в лицо и влекущая в неизведанное…
- А мне очень понравилось, как ты лажаешь, - шептала она, прижимаясь высокой грудью к моему худому телу. – В этом что-то есть, когда поющий не попадает в тональность. Он не такой, как все…
- Слово дурацкое «лажаешь». Ты где его подцепила?
- Из будущего… ну иди ко мне… Я научу тебя…
- Но я ведь керосин так и не донёс…
- Глупости, не расстраивайся, керосин в твоём возрасте часто не доносят до горячей лампы. Но ведь было хорошо, скажи?
- Я теперь буду часто бегать за керосином, - шептал я, целуя её в губы.
- Даже когда не доливают?
- Да! Да! Да!
- А теперь мне нужно уйти.
- Ты ещё придёшь?
- Я буду всегда с тобой. Я сделаю тебя солистом нашего отряда. Непременно сделаю! – махнула она рукой на прощание.
Я смотрел ей вслед, не надеясь на будущую встречу, потому как фальшивое пение чувствовал не только тот, кто «лажает», а практически все поющие – тоже мне Киркоровы!.. Разве что нужна лишь некоторая относительность исполнения, да лишь бы в ногу шли…
Тучи сгущались. Они сгущались осторожно, как бы на ощупь в ночном темном небе, раздвигая, друг дружку, а то и нагромождаясь, веселясь проблесками молний и рычанием грома.
Ветер подул неожиданно, резко и сильно, да так, что у меня похолодело внутри, словно туда бросили кусок льда. Мне сразу вспомнился тот ужасный и бессердечный зверь, терзающий молодые тела в странном самолёте. И тут же я удивился своим аналогиям, ведь то был скорее сон, а сейчас ведь…
Когда я понял, что лёд, образовавшийся в душе вовсе не от потусторонней злой силы, а от моей элементарной лени, то успокоился. Действительно, только от нежелания трудиться появляется щемящее и ледяное ощущение внутри тебя. Понятно стало – после ветра тотчас же будет гулкая пальба яблок по крыше дома. Да тут и понять вовремя не успеешь… настоящее, полноценное понимание происходит, когда уже слышны удары плодов о крышу и землю. Шум ветра и падение яблок ассоциируется одно с другим одновременно.
Ассоциации – странное явление психики, но, возможно, самое верное в жизни человека, так же как и наитие. Всё это нужно брать на вооружение, чтобы не промахнуться по мишени жизни, ибо она попадёт в тебя раньше. Так мне мыслилось при гулком падении тяжелой антоновки и белого налива. Их завтра поутру будет много, и это уже не ассоциации, а уверенность. Яблок, валяющихся под деревьями, будет настолько много, что их придётся вывозить к реке, чтобы догнивали.
Завтра я буду их собирать и потчевать кабана, а тот будет воротить рыло. Мерзкое, тупое животное не понимает, насколько это калорийно и без комбикорма, хотя от последнего солидный привес…
- На, жри, тварь безмозглая! – ругался я, высыпая яблоки прямо на голову кабана, потому как в корыте уже полно их. – Не буду же всё к реке стаскивать!..
Понятно было - весь огромный сад для одного кабана – это слишком. Надо, чтобы этой твари было больше – под каждую яблоню по кабану – пусть питаются.
- Правильно мыслишь, пацан! – донеслось с дерева. – И на каждого военнослужащего тоже по кабану и по яблоне! Иначе воевать не сможем.
Я задрал голову кверху и увидел на самой тоненькой ветке сорта столовки бравого офицера царской армии. Он был в надраенных яловых сапогах и в чистой, местами заштопанной форме, с ровной челкой на узком лбу. Он смеялся.
- А вас разве не расстреляли в … ? - я не мог вспомнить дату и потому вопрос мой завис, как переспелый плод, готовый всё же сорваться. – В тысяча, тысяча…
- Враки, - ответил офицер, надкусывая спелый плод. – Это было давно и неправда. Я всегда живой и буду таковым, пока есть частная собственность.
- Живее всех живых?
- Совершенно верно! – ответил офицер, бросая огрызок плода мне под ноги. – Вообще я генерал, да будет тебе известно, и зовут меня …
- Анненков Борис! – воскликнул я.
- Откуда знаешь?
- А в наших краях других не водилось. Разве что ещё Дутов, но зверства только за вами числятся!
- Это какие же? – опять прилетел огрызок. – Моё высокопревосходительство недоумевает по этому поводу. Если ты имеешь в виду уничтожение красной сволочи, то оно вполне объяснимо…
- Вашему высокопрепохабию нет оправдания в поступках, которые выражены даже в поэзии народной.
- Интересно, что обо мне сочинил народ?
- А вот что: атаман Анненков любит большой маленький!..
- Милый, это не поэзия, - хрустнул сочным плодом Анненков. – Это чёрт знает что!
- Пусть и не поэзия, но это, сущая правда. Вы поднимали даже грудных младенцев на штыки из колыбели!
- Это правда, но ведь младенцы тоже были красные! Я вот сейчас спущусь вниз и тогда мы поговорим…
- Ничего не выйдет, я вас не боюсь! Вас расстреляли в тысяча девятьсот двадцать седьмом году!
- А вас расстреляли в тысяча девятьсот девяносто третьем году! Ха-ха! Мы квиты! Я оказался прав! Рабы должны оставаться рабами! Богатые вам никогда не простят советской власти. Это – реванш!
- Нет, Борис, ты не прав! – кричал я, поднимаясь к нему по тонким веткам. – История ещё не такое помнит! Я сейчас поднимусь к тебе, вот тогда и поговорим!
Ветки были очень тонки, и я полетел вниз. Эти ветки были просто исторической фальсификацией, поэтому не выдерживали никакой объективной оценки, по крайней мере в моём представлении.
Я летел и удивлялся такому долгому падению. Это падение было настолько длительным, что уже и кабана зарезали, осмолили даже и, накрыв половиками, оставили для распаривания кожи. Удачно приземлившись на кабанью тушу и оседлав её, я почувствовал тепло, но тепло уже не настоящее, а от остывающего организма, подогретого паяльной лампой. Но так было нужно для свежевания, и подростки часто восседали на тушах по наущению взрослых, дабы довести этот процесс до кондиции.
Возможно, это был уже не тот кабан – другой. Но и другой ничем не отличался от всех прочих, не жрущих яблок в должном количестве, как мне представлялось. Яблоневый благодатный край даже в глазах тех же свиней не вызывал особого восторга, как будто так и должно быть, чтобы яблоки валялись где ни попадя… в тундру бы этих свиней, чтобы почувствовали разницу в растительном мире!..
На крыльцо кто-то вышел справить малую нужду. Лица не было видно, но по характерным признакам можно было догадаться – это свои. В доме запели песни, это было слышно сквозь раскрытые окна. Пели про удалого Хасбулата, который проживал в бедной сакле. Мне всегда было жаль этого Хасбулата, потому как имей он самую захудалую должность в «Газпроме», то вполне бы обошёлся своими силами, а не ждал, когда его осыплют золотою казной за его молодую жену.
Песня лилась и лилась полноводной рекой, её подхватывали тонкие и нестройные голоса соседей, даже деревья клонились долу, прислушиваясь к звукам, ползущим под самые их корни. Давно уже не было того дома и того кабана, а звуки всё ширились и наполняли мир новым содержанием. Звучали другие песни, спетые другими голосами, пестрели киноафиши другими названиями фильмов, продавались китайские фонарики с длинным блестящим телом.
- У Скляра Толика лучше бьёт! – шептал мне друг Васька. – Вечером пойдём в клуб, потом и посмотрим.
Я был чрезвычайно удивлён тому, что у Толика фонарик лучше светит, чем у других. Он соединил два корпуса в один – вставил туда четыре круглые батарейки, и вот он – результат… Точка далеко била – почти на двести метров, вытаскивая на свет божий тех, кто притаился в кустах – так, на всякий случай. А случаи бывают самые разные и если бы затаиться вовремя, то и чувство страха было б не так велико: нас гнали как-то, всю ватагу гнали… я бежал последний и всё видел… Мы ломали высокий подсолнух, как мамонты. Самые смелые пацаны шли на воровство впереди, убегали тоже первыми. Мы даже не добрались до заветной поляны спелой клубники, как кто-то неожиданно и грозно выкрикнул: «Эх-х, мать вашу»!.. Этот кто-то так и остался неизвестным, потому как разглядывать его внешность не было смысла – смысл был в другом – убегать и ещё раз убегать. А ведь говорили, что там проживает только немощная баба Катя, а она не могла рычать мужским грубым голосом, ввергая нас в панический страх и ужас от неожиданного окрика. С тех пор многие сменили приоритеты, промышлять в чужих садах – не геройство – глупость, вот фонарики – другое дело…
Мой фонарик был слабоват, и я задался целью купить ещё один, чтобы соединить их вместе для яркости света. Быть хуже других неинтересно. Но это было потом, а сейчас мне нужно было спокойно перейти страшное место по дороге к дому. Если я начинал думать, что это действительно страшное место, то оно таковым и казалось, а если забывал, что было крайне редко, то всё обходилось без особой нервотрепки. Это место было обыкновенным, как и всё вокруг, только мрачноватым по количеству зарослей клёна и шиповника, но самое главное - рядом с дорогой была могилка неизвестного человека. Эту могилку никто никогда не видел, но говорят, что она была и есть, а почему у дороги, никто не знает. Невидимая могилка наводила страх только на нас, малолеток.
Хорошо разогнаться в этом страшном месте я не смог. Раньше всегда набирал скорость – иначе тот покойник запросто мог догнать меня. Поговаривали, что сам Анненков зарубил того, кто покоился под холмиком в конце огорода. Сейчас же что-то приковывало ноги к земле, не позволяя двигаться быстро. Понятно – земля притягивает, и сила её притяжения всё сильнее, чем ты старше становишься, и почти у самого финала ноги практически недвижимы – так земля вяжет… но в мои-то годы…
В мои годы, как мне кажется, земля вообще не должна притягивать – парить над землёй должен человек, возможно, мы когда-то и парили, как птицы, нечаянно роняя из клюва зерна пшеницы, и там, где эти зерна взошли, потребовался уход за ними, вот так и опустились люди на землю грешную.
Я посмотрел на ноги – они все в цыпках, растрескались, к тому же в чугунных спортивных сланцах, которые мне надели ещё при рождении, в надежде, что когда-то я буду бегать быстрее других. Помогут ли они, не знаю, но хочется верить. Ведь потом я буду обгонять своих одноклассников да и тех, кто постарше. Долгие годы ношения этих вериг должны сказаться положительным образом. Сейчас я их сброшу и побегу…
- Алло! Алло! – закричали в трубку, перебив все мои спортивные мысли.
- Аллоисович?
- Дурак, это Борис! Я забыл тебе сказать, что тебя могло бы и не быть на свете, если б не я.
- Это как же? – я спрашивал, не видя самого телефона. – Ты откуда звонишь?
- Я звоню из Ново-Андреевки, где ты родился.
- Ну, и?
- Тебе разве не рассказывали про эпизод с твоим отцом? Ему лет десять-двенадцать было на ту пору. Мы рубили шашками всех, кто не успел убежать в Тарбагатайские горы. Рубили аки капусту, с хрустом.
- Мне рассказывали про твои злодейства.
- Так вот, твоему отцу тоже суждено было потерять голову в яру, напротив Базалеевых который. Да-да, это то место, где ты боишься ходить ночью. Снимай свои чугунные штиблеты, и вперёд! Ха-ха!
- Так это ты пожалел моего отца?
- Да, он уже был на краю ямы, когда я вдруг в нём увидел тебя, моего приятного собеседника. Я отпустил тогда парнишку… Ты почему молчишь? Ты не благодарен мне за это? Алло!
Благодарить человека за порубленное население моей малой родины я не мог. Злость во мне закипела, будто вода в самоваре, и я, сняв чугунные сандалии, мигом оказался дома, и вовремя… Я ещё не зашел в дом, как услышал громкое кудахтанье пеструшки – она снесла яйцо, которое оказалось теплым и приятным на ощупь. Она снесла его в неположенном для этого месте – значит, было моим. В положенном месте яйца забирались взрослыми людьми, а те, что в случайных местах под забором, принадлежали только мне.
В приемном пункте яйцо осветили лампочкой, проверяя на свежесть, и выдали шесть копеек. Деньги жгли ладошку неимоверным огнём, их непременно нужно отдать в широкую ладонь киномеханика.
На месте афиши у сельского клуба зияла дыра, и это меня страшно расстроило. Сквозь неё бесконечно сквозили ласточки, как будто больше не существовало пространства для полёта. Я от нечего делать попробовал сделать то же самое, но, поскольку навыков полёта так и не приобрёл, все попытки взлететь были тщетны.
Я стоял и глупо размахивал руками, пока на меня не стали обращать внимание прохожие. Подошел на деревянном протезе дед Василь, он когда-то был другом отца, и стал показывать, как нужно махать руками. Я попросил его продемонстрировать процесс полёта. Дед Василь сначала выпил бутылку портвейна, объясняя, что самое важное – заправка горючим, после чего сильно разогнался и упал под крыльцо клуба. На страшный грохот вышел заспанный и нетрезвый художник Иван Пупыркин и сказал, что «кина не будет», и дед Василь сделал вторую попытку, на этот раз – удачно… я еле успел ухватиться за его скрипучий протез.
Мы пролетели пустое окошко для афиш и взмыли в небо. Я никогда не видел своего села с высоты, как говорится, птичьего полёта, или, если быть точнее – с высоты полёта деда Василя. Он летел пониже ворон и галок, но этого вполне хватало, чтобы узреть всё самое значительное и родное.
- А что, у нас опять кого-то убили? – спросил я деда Василя, показывая пальцем на труп, лежащий у двери сельмага.
- Нельзя видеть во всех лежащих только трупы, – назидательно ответил дед Василь. – Он просто малость перебрал с горючим. Такое бывает. Ты когда-нибудь тоже начнёшь заправляться.
- А мне и так хорошо, без заправки.
- Вам и шести копеек хватает для полёта. Эх, мне бы так!.. Когда я был маленьким, мне казалось - весь мир принадлежит только мне.
- А сейчас?
- Сейчас он принадлежит нам двоим, потому как в небе больше никто не находится из разумных существ на данный момент.
И это действительно было так. Способность к рассуждению в этом бездонном пространстве позволялась только мне и деду Василю. И наш ум был многократно превосходящим по отношению хотя бы к той вороне, которая пыталась сесть мне на спину с одной целью – прокатиться. Отбиваясь от назойливой птицы, я едва удерживался рукою за протез деда Василя.
- Писать хочу! – выкрикнул я.
- А какие проблемы?! Поливай, если не можется… Я, когда бываю в полёте, тоже проделываю это. Из меня тоже, бывает, сыпется, и довольно часто. Возраст, понимаешь…
- Но там же люди!
- Ничего страшного. Люди к этому давно уже привыкли. Это, я бы сказал, в порядке вещей – поливать на нижних.
- Но ведь там могут быть и высокопоставленные лица!?
- За них не переживай. Мы их не ставили высоко, они сами взобрались. И они все под зонтиками.
- А если бы все люди летали?
- То не на кого было бы гадить. Поливай смело! Начали! Повторяй за мной: лучше нет красоты, чем… с высоты!
Мы летели и летели, рассекая телами горячий летний ветер. Куда летели и зачем – было непонятно и походило, скорее, на релаксацию от земных суетных дел, в первую очередь, конечно же, для деда Василя. Он воевал, и его деревянная нога красноречиво заявляла об этом. Мне сейчас казалось, что все, не имеющие какой-либо конечности, воевали. И это было странное ощущение – держаться за деревяшку, считая её продолжением ноги или самой ногой. Что-то просвистело рядом, потом послышался хлопок снизу.
- Дед Василь, кажется, в нас стреляют! Неужели мы на диких уток так похожи?
- Всё может быть. Ты там держись покрепче, я в пике уйду!
Уйти в пике, очевидно, был единственный выход в этой ситуации. Дед Василь - старый вояка, и он знал, что делал. Всё просчитал, кроме одного – своего возраста… будь он моложе, то смог бы ещё кое-что доказать тыловым крысам и всякого рода партийным бюрократам. Он мне ранее говорил: пройдёт ещё одно-два поколения, и забудут деда Василя. Там, где была война и кровь – будут танцплощадки. Его единственным желанием было дождаться квартиры и настоящей механической ноги.
Уйдя в пике, он исчез навсегда. Последнее увиденное было – большой, нетесаный, грубо сколоченный гроб и множество чиновников, похожих на крыс. У каждого на груди блестела медаль «Тыловая крыса» или «Воздадим должное».
Я стоял на мягкой свежевырытой земле, прижимая к груди деревянную культю.
Гроб был настолько большой, что его невозможно было быстро обойти. «Неужели всё это дед Василь?» - сверлило мне голову. А чиновники суетились, подталкивая друг дружку, вскоре один взял бумажку и стал быстро гундосить:
- Мы сегодня провожаем в последний путь нашего… Жаль – он не успел получить свою долгожданную квартиру, чтобы открыть её вот этими ключами. – Он вынул из кармана блестящие ключи и показал собравшимся у гроба покойного.
Я видел, как он после этими ключами заводил «Мерседес».
Вскоре зазвучал низкий, тревожный гудок, который, постепенно сливаясь с шумом двигателей самолёта, вытолкнул на середину пустого фюзеляжа небольшую группу обнажённых женщин. Их было около десятка. Все они были перепуганы и страшно взволнованы. И если подчеркнуть, что все они без исключения были красавицами, то драматизм картины достигал в глазах порядочного человека, коим я и являлся, наивысшей точки душевного потрясения и последующей вселенской скорби, потому как происходящеестало походить на самый страшный голливудский фильм…
Женщины будто сошли с картин Боттичелли – они были безумно красивы и грациозны в своих стыдливых движениях. Поддаваясь какому-то внутреннему порыву, их тела сбивались в кучу, словно пытаясь нашептать нечто сокровенное друг дружке, понятное только им. Так ведут себя пчёлы, сбиваясь в тугой клуб от нагрянувших морозов, спасаясь от холода и тем самым поддерживая нужную температуру для выживания. Поведение женщин и было обусловлено именно резким похолоданием внутри самолёта, что я как посторонний наблюдатель сразу и не ощутил, а этому имелись вполне объяснимые причины: я был в отличие от них одет во всё теплое, но моё присутствие в этом непонятном рейсе так и осталось логически невыстроенным.
Когда женщины начали сбиваться в шарообразный клуб, опутываясь длинными волосами, я понял: температура стала понижаться ещё быстрее, и вскоре весь фюзеляж покрылся толстым слоем изморози.
Чувствуя свою неминуемую смерть от холода, я продолжал, тем не менее, переживать за совершенно неприкрытых особей противоположного пола. Я понимал – в живых не будет всех, но моё никчемное созерцание гибнущих представительниц прекрасной половины человечества доставляло сплошное страдание. Они, конечно же, погибнут раньше меня, может на несколько секунд, но раньше… а для чего? Чтобы я это видел? Если я им ничем не могу помочь, то почему я это всё должен видеть?!. Может быть, для того, чтобы поведать людям о той красоте, которая ну никаким образом мир не спасёт!.. Красота всегда разжигала только неприязненные страсти между людьми.
Мне было страшно. Хотелось найти именно ту кнопку, при включении которой шла бы запись всего виденного, иначе кто бы поверил в такие россказни... и я стал напрягаться всей своей сутью, вспоминая, где может находиться это устройство, но мои внутренние усилия были тщетны – человечество ещё не научилось записывать сны.
Я понимал, конечно же, это - всего лишь сон, такой же насыщенный событиями, как и сама жизнь, да так, что трудно отделить - явь это или работа подсознания. Кто из нас не просыпался с тяжелой головой от ослепительно яркого сна и потом в течение дня только и жил теми видениями, приснившимися нежданно. Сон всегда неожиданное событие для тех, кому они редко снятся, когда же это происходит довольно часто, то образы, увиденные сквозь призму расслабленного сознания, довольно банальны по сути, но только не эти потрясающее воображение обнаженные женщины, которые трагически подходили к своему финалу. И я это наблюдал…
… Когда распахнулась заиндевевшая массивная дверь салона, то холод, ворвавшийся извне, показался просто нечеловеческим. Клуб переплетённых женских тел издал жуткий крик, идущий изнутри ещё живого образования белковой материи. Да, это была уже просто материя, потому как сознание полностью покинуло несчастных красавиц, которые, инстинктивно прижимаясь друг к дружке, пытались сохранить себя хотя бы на генном уровне. А в плане сохранения себя для последующих поколений любой ген только благодаря холоду может сохраниться на века, не потеряв своей информации.
Форма материи же, конечно, пострадала, и весьма существенно, поскольку клубок ещё живой человеческой субстанции, пытаясь бороться за своё сохранение, наткнулся на нечто ещё более страшное, чем холод, но это было уже в моём представлении и понимании. Тем женщинам, красивым и уже родным до боли, словно это были мои десять пальцев рук, пришлось пережить… нет – это пришлось пережить уже мне…
Как только открытая дверь сверкнула тысячами колючек изморози, у входа в неизвестное ледяное пространство, появилась отвратительная, кровавая морда зверя, которая могла привидеться только художнику, ушедшему в глубокий запой. Эта морда, злобно ощеряясь, начала рвать ещё теплые части человеческих тел, утробно урча и шумно их проглатывая, клуб же при этом извивался, полностью вывалившись через открытую дверь в пустое пространство, где, по всей видимости, находилась конечная инстанция всего этого злоключения.
Оказавшись вне самолёта в каком-то непонятном ледяном вакууме, шар из человеческих тел под свирепым натиском невиданного лютого зверя стал превращаться в рваный кусок неопределённой формы. Это был последний штрих безумного живописца, потерявшего полностью своё предназначение как художника.
Я, ужасаясь этой метаморфозе, рассматривал широко открытыми глазами произведение искусства в виде окровавленных женских тел, где ничего не осталось от прежней красоты и изящества. Где-то в середине бывшего высокоорганизованного клуба мелькнул взгляд, мне показалось, что я знаю в лицо ту, которая на последнем издыхании успела мне моргнуть глазами. Это была она!.. И она ещё раз приоткрыла глаза, чтобы в едва уловимом движении губ показать, что и она узнала меня. Я видел, как её губы слегка прогнулись в мучительной улыбке… она уходила… Ей, наверно, хватило того внешнего тепла от своих подруг по несчастью, чтобы выразить напоследок своё отношение ко мне этой неловкой предсмертной улыбкой. Эта улыбка её бескровных губ так и осталась в моей памяти откровенным укором в нашей несостоявшейся совместной жизни. Мне было больно.
Мне было не только больно, но и досадно от того, что по чьей-то злой воле происходят невыносимые страдания тела и духа, но если брать во внимание собственное отношение к действительности, то, по некоторым психологическим понятиям, я сам во многом виноват…
Когда же я, замерзая, окончательно стал глыбой льда, то поймал себя на мысли, что ещё не умер и продолжаю в какой-то степени умствовать, разглядывая пространство, в котором оказался волею случая. Всё было во льдах: лёд сверху, снизу и со всех сторон. Было бы, наверно, куда интереснее, если б тебя со всех сторон окружали полные идиоты, но люди, нежели эти холодные геометрические фигуры, в которых никак не угадывалось присутствие разумных существ – последнее живое убралось восвояси с окровавленной мордой, наевшись человечины. Если считать, что самое мерзкое животное – это гиена, то зверь рвавший куски красоты, не поддавался никакому описанию – ему нет названия и у него нет конкретной формы.
Было тихо. Тихо настолько, что глоток слюны, прокатившийся по моему сдавленному горлу, сделал много шума не только в моем теле, но и, похоже, на всём ледяном пространстве в радиусе десяти-пятнадцати метров. Из-за ледяной пирамиды вышел меленький человечек со стеком в руке – похоже, скульптор. Он был очень мал, но достаточно агрессивен в своих творческих порывах. Человечек набросился на изуродованную зверем глыбу с замурованными в неё фигурами женщин и стал остервенело отсекать всё лишнее, по его представлению…
Каким-то образом я смог закрыть глаза, чтобы не созерцать это гнусное действо, а когда открыл – скульптуры уже не было. На ледяных осколках стоял всё тот же маленький и неугомонный ваятель кровавых дел, разглядывая своё творение. Творческий процесс был завершен, и по всему было видно, что человечек со стеком в руке вполне остался доволен своей работой, но тут его взгляд упал на меня…
Взгляд ваятеля был настолько пронзительно-жестоким, что пробежавшие по мне мурашки сделали огромную трещину в глыбе льда, после чего мои руки освободились от ледяного плена. Мне оставалось только вырваться всем телом, чтобы броситься неважно куда, лишь бы не видеть этого человека с плохой энергетикой, тем более что он чем-то напоминал Адольфа Гитлера. Последняя мысль меня поразила до ногтей мизинцев рук и ног, и если это действительно был тот самый кровавый диктатор, то общение с ним никак не входило в мои планы. Да, собственно, о каких планах можно рассуждать, когда само обстоятельство, непонятно откуда взявшееся, диктует свою волю, дав мне право лишь на изобретательность. Я присматривался к человечку, напрягая мышцы рук и спины, стряхивая с себя остатки трескавшегося льда, но мои ноги не давали мне возможности сдвинуться с места.
Человечек, так же молча, наблюдал за моими действиями, не принимая никаких решений, а может, все решения были только моими, потому как видения и ощущения исходили только из моего понимания и сферы желаний.
Я хотел к нему обратиться по-человечески – словами, чтобы тот не вздумал рихтовать меня своими мерзким стеком, ведь он должен понимать и видеть, думалось мне, что природа потрудилась над моим внешним видом достаточно хорошо, и его вмешательство не прибавит даже толику к совершенству человеческого тела. Видно же было, что этот скульптор работает только на уничтожение формы, но если он вдруг возомнил переделать природу духа, то эта затея может прийти в голову только безумцу.
Я стал вспоминать имя его отца, потому как, только обратившись по отчеству, можно пробить брешь в невежестве и агрессии других мыслящих существ, и я мучительно вспоминал его предка. Я, может, и по-глупому возгордился своей нацией и культурой, где уважение к предкам составляло одну из мощных традиций существования в огромном пространстве на чудесной планете Земля. Зря говорят, что мы «Иваны, не помнящие родства» - этот ярлык больше пригоден тем, кто вовсе не использует имена своих предшественников по кровной линии в обращении друг к другу.
Я вспомнил!.. Я хотел ему прокричать: «Алоисович, ты неправ!», но вместо «Алоисович» смог только прошептать: «Ало!.. Алло!»
Губы никак не могли разжаться, чтобы вслух произнести задуманную речь, и я стал таять от ещё горячего сердца, плавя остатки льда, частично сковывающего мою плоть. «Ало!» – кричали мне в ухо. - Алло!.. всё не так уж плохо, как кажется! Выход всегда есть – он там, где вход!» Я закрыл глаза, не слушая обращение ниоткуда, по крайней мере не вникал в пустой смысл этих слов, а когда открыл глаза, то увидел себя стоящим на пыльной улице с цыпками на маленьких и грязных, растрескавшихся ногах. Страшно обрадовавшись исчезновению недоучившегося ваятеля, который вымещал злость на совершенную природу, я немного успокоился, разглядывая облака, в очертаниях которых угадывались самые различные исторические и сказочные персонажи. Облака плыли и плыли в небесной лазури, клубясь и темнея, чтобы потом пролиться на иссушенную зноем землю благодатным дождём.
- Мальчик, уходи отсюда. Дождя сегодня не будет.
Эти слова прозвучали за моей спиной дребезжащим фальцетом.
Я обернулся назад. У высохшего арыка стоял старый мужчина с бородой и лопатой.
- Уходи, детям не нужно смотреть на это.
И только сейчас я разглядел лежащего у его ног человека без головы. Туловище ещё дергалось, загребая руками землю, словно ища ту самую голову, которая только что была там, где ей положено быть.
- За что вы его, дядя? – спросил я изумлённо.
Тот, положив на плечо окровавленную лопату, ушел, так и не ответив на мой вопрос.
- А он без очереди стал поливать свой огород! – крикнула мне женщина из дома напротив. – Видишь, какая сушь стоит.
- Но ведь в арыке-то и воды нет, – возмутился я.
- Нет, нет… какая тебе разница. Сейчас нет, завтра будет. Ты заходи, мальчик, ко мне, вареньем угощу.
- Спасибо, я может быть, завтра зайду, если вы будете живы.
- Маленький, а уже дурак, - прошипела по-змеиному женщина, со злости хлопнув калиткой.
Я действительно не хотел сладкого, мне просто хотелось пить, а попросить воды я побоялся – ведь за это можно остаться без головы.
Став в тень от старого карагача, я осмотрелся вокруг. Жара была испепеляющей: людей практически на улице не было, только лишь поодаль раскачивался на четвереньках пьяный вдрызг Захар Книжник. Он по-бычьи из стороны в сторону мотал лысой головой и рычал утробно, нечленораздельно. Потом поднял голову с мутными от длительного запоя глазами и, увидев меня, зарычал ещё страшнее:
- Иди сюда, сука, убью!..
Я, конечно, не стал сомневаться в его намерениях и дал стрекача на соседнюю улицу. Я не знал, с какой скоростью летают пули, но мне казалось – я бы их обогнал. Кто так насолил дяде Захару, мне было неинтересно – наверно, сама жизнь насолила, если он готов был убить первого встречного, даже подростка. Позже он умер (от перепоя, сказали), но это было позже, а сейчас я летел… и облака летели…
Впереди послышался звук пионерского горна и дробь барабана. С разгона я влетел в нестройный красногалстучный ряд и, подхватив бодрую песню, зафальшивил нотами:
Взвейтесь кострами, синие ночи,
Мы пионеры – дети рабочих.
Близится эра светлых годов…
- Стоп! Стоп! – выкрикнул кто-то. Отряд остановился. Пыль улеглась на лица, плечи. – Кто лажает? Я спрашиваю, кто лажает?
Это выкрикивала пионервожатая в коротенькой донельзя юбке, заштопанной на ягодицах. Она подпрыгивала, словно на пружинах, высматривая виновника. Протиснувшись ко мне и студенисто тряся большими грудями, уперлась синим и откровенным взглядом.
- Пой, - сказала она. – Я слушаю!..
- Не могу.
- Почему?
- Мне надо бежать за керосином. Мать послала.
- Странный какой-то… - удивлённо сказала пионервожатая. – Его посылают за керосином, а он тут ошивается, бездельник! А ну-ка, марш домой!
Я действительно вспомнил, что меня послали за керосином в лавку сельпо, только где же бидон?
- Забирай, забирай скорее свой бидон! Видишь, очередь собралась! – выкрикнули мне прямо в ухо. – Не расплескай по дороге, а то по шее получишь!
Продавщица керосина всегда была злой и громкоговорящей, как иерихонская труба, за что её многие недолюбливали. Ещё она недоливала керосин – иногда по целому стакану. Для лампы это не имело значения, сколько и как часто в неё вливают, а для покупателя это вопрос морали.Отошедши на приличное расстояние, я заглянул под крышку бидона – да, там не хватало грамм двести. Примерно такое количество керосина я должен расплескать по дороге домой, за что, в общем-то, не сильно били. Но выходит, что в итоге я потеряю не двести, а целых четыреста грамм, а это уже серьёзно…
- Чтоб ты сдохла! – крикнул я от обиды в сторону лавки. Там не услышали, да и зачем ей это откровенное пожелание – она уже привыкла, не я первый…
Лампа сильно коптила, едва высвечивая моё жизненное пространство в виде небольшой и пустой мазанки с глиняными полами. Я сидел, задумавшись о бренности всего земного, подперев кулачками худое лицо, как вдруг мне на плечи легли мягкие и тёплые руки. Это была она.
- Мама увидит,- вымолвил тихо я, выворачиваясь из её липких рук.
- Мама твоя на рынке малину продаёт.
Это была та самая пионервожатая, томно дышавшая мне в лицо и влекущая в неизведанное…
- А мне очень понравилось, как ты лажаешь, - шептала она, прижимаясь высокой грудью к моему худому телу. – В этом что-то есть, когда поющий не попадает в тональность. Он не такой, как все…
- Слово дурацкое «лажаешь». Ты где его подцепила?
- Из будущего… ну иди ко мне… Я научу тебя…
- Но я ведь керосин так и не донёс…
- Глупости, не расстраивайся, керосин в твоём возрасте часто не доносят до горячей лампы. Но ведь было хорошо, скажи?
- Я теперь буду часто бегать за керосином, - шептал я, целуя её в губы.
- Даже когда не доливают?
- Да! Да! Да!
- А теперь мне нужно уйти.
- Ты ещё придёшь?
- Я буду всегда с тобой. Я сделаю тебя солистом нашего отряда. Непременно сделаю! – махнула она рукой на прощание.
Я смотрел ей вслед, не надеясь на будущую встречу, потому как фальшивое пение чувствовал не только тот, кто «лажает», а практически все поющие – тоже мне Киркоровы!.. Разве что нужна лишь некоторая относительность исполнения, да лишь бы в ногу шли…
Тучи сгущались. Они сгущались осторожно, как бы на ощупь в ночном темном небе, раздвигая, друг дружку, а то и нагромождаясь, веселясь проблесками молний и рычанием грома.
Ветер подул неожиданно, резко и сильно, да так, что у меня похолодело внутри, словно туда бросили кусок льда. Мне сразу вспомнился тот ужасный и бессердечный зверь, терзающий молодые тела в странном самолёте. И тут же я удивился своим аналогиям, ведь то был скорее сон, а сейчас ведь…
Когда я понял, что лёд, образовавшийся в душе вовсе не от потусторонней злой силы, а от моей элементарной лени, то успокоился. Действительно, только от нежелания трудиться появляется щемящее и ледяное ощущение внутри тебя. Понятно стало – после ветра тотчас же будет гулкая пальба яблок по крыше дома. Да тут и понять вовремя не успеешь… настоящее, полноценное понимание происходит, когда уже слышны удары плодов о крышу и землю. Шум ветра и падение яблок ассоциируется одно с другим одновременно.
Ассоциации – странное явление психики, но, возможно, самое верное в жизни человека, так же как и наитие. Всё это нужно брать на вооружение, чтобы не промахнуться по мишени жизни, ибо она попадёт в тебя раньше. Так мне мыслилось при гулком падении тяжелой антоновки и белого налива. Их завтра поутру будет много, и это уже не ассоциации, а уверенность. Яблок, валяющихся под деревьями, будет настолько много, что их придётся вывозить к реке, чтобы догнивали.
Завтра я буду их собирать и потчевать кабана, а тот будет воротить рыло. Мерзкое, тупое животное не понимает, насколько это калорийно и без комбикорма, хотя от последнего солидный привес…
- На, жри, тварь безмозглая! – ругался я, высыпая яблоки прямо на голову кабана, потому как в корыте уже полно их. – Не буду же всё к реке стаскивать!..
Понятно было - весь огромный сад для одного кабана – это слишком. Надо, чтобы этой твари было больше – под каждую яблоню по кабану – пусть питаются.
- Правильно мыслишь, пацан! – донеслось с дерева. – И на каждого военнослужащего тоже по кабану и по яблоне! Иначе воевать не сможем.
Я задрал голову кверху и увидел на самой тоненькой ветке сорта столовки бравого офицера царской армии. Он был в надраенных яловых сапогах и в чистой, местами заштопанной форме, с ровной челкой на узком лбу. Он смеялся.
- А вас разве не расстреляли в … ? - я не мог вспомнить дату и потому вопрос мой завис, как переспелый плод, готовый всё же сорваться. – В тысяча, тысяча…
- Враки, - ответил офицер, надкусывая спелый плод. – Это было давно и неправда. Я всегда живой и буду таковым, пока есть частная собственность.
- Живее всех живых?
- Совершенно верно! – ответил офицер, бросая огрызок плода мне под ноги. – Вообще я генерал, да будет тебе известно, и зовут меня …
- Анненков Борис! – воскликнул я.
- Откуда знаешь?
- А в наших краях других не водилось. Разве что ещё Дутов, но зверства только за вами числятся!
- Это какие же? – опять прилетел огрызок. – Моё высокопревосходительство недоумевает по этому поводу. Если ты имеешь в виду уничтожение красной сволочи, то оно вполне объяснимо…
- Вашему высокопрепохабию нет оправдания в поступках, которые выражены даже в поэзии народной.
- Интересно, что обо мне сочинил народ?
- А вот что: атаман Анненков любит большой маленький!..
- Милый, это не поэзия, - хрустнул сочным плодом Анненков. – Это чёрт знает что!
- Пусть и не поэзия, но это, сущая правда. Вы поднимали даже грудных младенцев на штыки из колыбели!
- Это правда, но ведь младенцы тоже были красные! Я вот сейчас спущусь вниз и тогда мы поговорим…
- Ничего не выйдет, я вас не боюсь! Вас расстреляли в тысяча девятьсот двадцать седьмом году!
- А вас расстреляли в тысяча девятьсот девяносто третьем году! Ха-ха! Мы квиты! Я оказался прав! Рабы должны оставаться рабами! Богатые вам никогда не простят советской власти. Это – реванш!
- Нет, Борис, ты не прав! – кричал я, поднимаясь к нему по тонким веткам. – История ещё не такое помнит! Я сейчас поднимусь к тебе, вот тогда и поговорим!
Ветки были очень тонки, и я полетел вниз. Эти ветки были просто исторической фальсификацией, поэтому не выдерживали никакой объективной оценки, по крайней мере в моём представлении.
Я летел и удивлялся такому долгому падению. Это падение было настолько длительным, что уже и кабана зарезали, осмолили даже и, накрыв половиками, оставили для распаривания кожи. Удачно приземлившись на кабанью тушу и оседлав её, я почувствовал тепло, но тепло уже не настоящее, а от остывающего организма, подогретого паяльной лампой. Но так было нужно для свежевания, и подростки часто восседали на тушах по наущению взрослых, дабы довести этот процесс до кондиции.
Возможно, это был уже не тот кабан – другой. Но и другой ничем не отличался от всех прочих, не жрущих яблок в должном количестве, как мне представлялось. Яблоневый благодатный край даже в глазах тех же свиней не вызывал особого восторга, как будто так и должно быть, чтобы яблоки валялись где ни попадя… в тундру бы этих свиней, чтобы почувствовали разницу в растительном мире!..
На крыльцо кто-то вышел справить малую нужду. Лица не было видно, но по характерным признакам можно было догадаться – это свои. В доме запели песни, это было слышно сквозь раскрытые окна. Пели про удалого Хасбулата, который проживал в бедной сакле. Мне всегда было жаль этого Хасбулата, потому как имей он самую захудалую должность в «Газпроме», то вполне бы обошёлся своими силами, а не ждал, когда его осыплют золотою казной за его молодую жену.
Песня лилась и лилась полноводной рекой, её подхватывали тонкие и нестройные голоса соседей, даже деревья клонились долу, прислушиваясь к звукам, ползущим под самые их корни. Давно уже не было того дома и того кабана, а звуки всё ширились и наполняли мир новым содержанием. Звучали другие песни, спетые другими голосами, пестрели киноафиши другими названиями фильмов, продавались китайские фонарики с длинным блестящим телом.
- У Скляра Толика лучше бьёт! – шептал мне друг Васька. – Вечером пойдём в клуб, потом и посмотрим.
Я был чрезвычайно удивлён тому, что у Толика фонарик лучше светит, чем у других. Он соединил два корпуса в один – вставил туда четыре круглые батарейки, и вот он – результат… Точка далеко била – почти на двести метров, вытаскивая на свет божий тех, кто притаился в кустах – так, на всякий случай. А случаи бывают самые разные и если бы затаиться вовремя, то и чувство страха было б не так велико: нас гнали как-то, всю ватагу гнали… я бежал последний и всё видел… Мы ломали высокий подсолнух, как мамонты. Самые смелые пацаны шли на воровство впереди, убегали тоже первыми. Мы даже не добрались до заветной поляны спелой клубники, как кто-то неожиданно и грозно выкрикнул: «Эх-х, мать вашу»!.. Этот кто-то так и остался неизвестным, потому как разглядывать его внешность не было смысла – смысл был в другом – убегать и ещё раз убегать. А ведь говорили, что там проживает только немощная баба Катя, а она не могла рычать мужским грубым голосом, ввергая нас в панический страх и ужас от неожиданного окрика. С тех пор многие сменили приоритеты, промышлять в чужих садах – не геройство – глупость, вот фонарики – другое дело…
Мой фонарик был слабоват, и я задался целью купить ещё один, чтобы соединить их вместе для яркости света. Быть хуже других неинтересно. Но это было потом, а сейчас мне нужно было спокойно перейти страшное место по дороге к дому. Если я начинал думать, что это действительно страшное место, то оно таковым и казалось, а если забывал, что было крайне редко, то всё обходилось без особой нервотрепки. Это место было обыкновенным, как и всё вокруг, только мрачноватым по количеству зарослей клёна и шиповника, но самое главное - рядом с дорогой была могилка неизвестного человека. Эту могилку никто никогда не видел, но говорят, что она была и есть, а почему у дороги, никто не знает. Невидимая могилка наводила страх только на нас, малолеток.
Хорошо разогнаться в этом страшном месте я не смог. Раньше всегда набирал скорость – иначе тот покойник запросто мог догнать меня. Поговаривали, что сам Анненков зарубил того, кто покоился под холмиком в конце огорода. Сейчас же что-то приковывало ноги к земле, не позволяя двигаться быстро. Понятно – земля притягивает, и сила её притяжения всё сильнее, чем ты старше становишься, и почти у самого финала ноги практически недвижимы – так земля вяжет… но в мои-то годы…
В мои годы, как мне кажется, земля вообще не должна притягивать – парить над землёй должен человек, возможно, мы когда-то и парили, как птицы, нечаянно роняя из клюва зерна пшеницы, и там, где эти зерна взошли, потребовался уход за ними, вот так и опустились люди на землю грешную.
Я посмотрел на ноги – они все в цыпках, растрескались, к тому же в чугунных спортивных сланцах, которые мне надели ещё при рождении, в надежде, что когда-то я буду бегать быстрее других. Помогут ли они, не знаю, но хочется верить. Ведь потом я буду обгонять своих одноклассников да и тех, кто постарше. Долгие годы ношения этих вериг должны сказаться положительным образом. Сейчас я их сброшу и побегу…
- Алло! Алло! – закричали в трубку, перебив все мои спортивные мысли.
- Аллоисович?
- Дурак, это Борис! Я забыл тебе сказать, что тебя могло бы и не быть на свете, если б не я.
- Это как же? – я спрашивал, не видя самого телефона. – Ты откуда звонишь?
- Я звоню из Ново-Андреевки, где ты родился.
- Ну, и?
- Тебе разве не рассказывали про эпизод с твоим отцом? Ему лет десять-двенадцать было на ту пору. Мы рубили шашками всех, кто не успел убежать в Тарбагатайские горы. Рубили аки капусту, с хрустом.
- Мне рассказывали про твои злодейства.
- Так вот, твоему отцу тоже суждено было потерять голову в яру, напротив Базалеевых который. Да-да, это то место, где ты боишься ходить ночью. Снимай свои чугунные штиблеты, и вперёд! Ха-ха!
- Так это ты пожалел моего отца?
- Да, он уже был на краю ямы, когда я вдруг в нём увидел тебя, моего приятного собеседника. Я отпустил тогда парнишку… Ты почему молчишь? Ты не благодарен мне за это? Алло!
Благодарить человека за порубленное население моей малой родины я не мог. Злость во мне закипела, будто вода в самоваре, и я, сняв чугунные сандалии, мигом оказался дома, и вовремя… Я ещё не зашел в дом, как услышал громкое кудахтанье пеструшки – она снесла яйцо, которое оказалось теплым и приятным на ощупь. Она снесла его в неположенном для этого месте – значит, было моим. В положенном месте яйца забирались взрослыми людьми, а те, что в случайных местах под забором, принадлежали только мне.
В приемном пункте яйцо осветили лампочкой, проверяя на свежесть, и выдали шесть копеек. Деньги жгли ладошку неимоверным огнём, их непременно нужно отдать в широкую ладонь киномеханика.
На месте афиши у сельского клуба зияла дыра, и это меня страшно расстроило. Сквозь неё бесконечно сквозили ласточки, как будто больше не существовало пространства для полёта. Я от нечего делать попробовал сделать то же самое, но, поскольку навыков полёта так и не приобрёл, все попытки взлететь были тщетны.
Я стоял и глупо размахивал руками, пока на меня не стали обращать внимание прохожие. Подошел на деревянном протезе дед Василь, он когда-то был другом отца, и стал показывать, как нужно махать руками. Я попросил его продемонстрировать процесс полёта. Дед Василь сначала выпил бутылку портвейна, объясняя, что самое важное – заправка горючим, после чего сильно разогнался и упал под крыльцо клуба. На страшный грохот вышел заспанный и нетрезвый художник Иван Пупыркин и сказал, что «кина не будет», и дед Василь сделал вторую попытку, на этот раз – удачно… я еле успел ухватиться за его скрипучий протез.
Мы пролетели пустое окошко для афиш и взмыли в небо. Я никогда не видел своего села с высоты, как говорится, птичьего полёта, или, если быть точнее – с высоты полёта деда Василя. Он летел пониже ворон и галок, но этого вполне хватало, чтобы узреть всё самое значительное и родное.
- А что, у нас опять кого-то убили? – спросил я деда Василя, показывая пальцем на труп, лежащий у двери сельмага.
- Нельзя видеть во всех лежащих только трупы, – назидательно ответил дед Василь. – Он просто малость перебрал с горючим. Такое бывает. Ты когда-нибудь тоже начнёшь заправляться.
- А мне и так хорошо, без заправки.
- Вам и шести копеек хватает для полёта. Эх, мне бы так!.. Когда я был маленьким, мне казалось - весь мир принадлежит только мне.
- А сейчас?
- Сейчас он принадлежит нам двоим, потому как в небе больше никто не находится из разумных существ на данный момент.
И это действительно было так. Способность к рассуждению в этом бездонном пространстве позволялась только мне и деду Василю. И наш ум был многократно превосходящим по отношению хотя бы к той вороне, которая пыталась сесть мне на спину с одной целью – прокатиться. Отбиваясь от назойливой птицы, я едва удерживался рукою за протез деда Василя.
- Писать хочу! – выкрикнул я.
- А какие проблемы?! Поливай, если не можется… Я, когда бываю в полёте, тоже проделываю это. Из меня тоже, бывает, сыпется, и довольно часто. Возраст, понимаешь…
- Но там же люди!
- Ничего страшного. Люди к этому давно уже привыкли. Это, я бы сказал, в порядке вещей – поливать на нижних.
- Но ведь там могут быть и высокопоставленные лица!?
- За них не переживай. Мы их не ставили высоко, они сами взобрались. И они все под зонтиками.
- А если бы все люди летали?
- То не на кого было бы гадить. Поливай смело! Начали! Повторяй за мной: лучше нет красоты, чем… с высоты!
Мы летели и летели, рассекая телами горячий летний ветер. Куда летели и зачем – было непонятно и походило, скорее, на релаксацию от земных суетных дел, в первую очередь, конечно же, для деда Василя. Он воевал, и его деревянная нога красноречиво заявляла об этом. Мне сейчас казалось, что все, не имеющие какой-либо конечности, воевали. И это было странное ощущение – держаться за деревяшку, считая её продолжением ноги или самой ногой. Что-то просвистело рядом, потом послышался хлопок снизу.
- Дед Василь, кажется, в нас стреляют! Неужели мы на диких уток так похожи?
- Всё может быть. Ты там держись покрепче, я в пике уйду!
Уйти в пике, очевидно, был единственный выход в этой ситуации. Дед Василь - старый вояка, и он знал, что делал. Всё просчитал, кроме одного – своего возраста… будь он моложе, то смог бы ещё кое-что доказать тыловым крысам и всякого рода партийным бюрократам. Он мне ранее говорил: пройдёт ещё одно-два поколения, и забудут деда Василя. Там, где была война и кровь – будут танцплощадки. Его единственным желанием было дождаться квартиры и настоящей механической ноги.
Уйдя в пике, он исчез навсегда. Последнее увиденное было – большой, нетесаный, грубо сколоченный гроб и множество чиновников, похожих на крыс. У каждого на груди блестела медаль «Тыловая крыса» или «Воздадим должное».
Я стоял на мягкой свежевырытой земле, прижимая к груди деревянную культю.
Гроб был настолько большой, что его невозможно было быстро обойти. «Неужели всё это дед Василь?» - сверлило мне голову. А чиновники суетились, подталкивая друг дружку, вскоре один взял бумажку и стал быстро гундосить:
- Мы сегодня провожаем в последний путь нашего… Жаль – он не успел получить свою долгожданную квартиру, чтобы открыть её вот этими ключами. – Он вынул из кармана блестящие ключи и показал собравшимся у гроба покойного.
Я видел, как он после этими ключами заводил «Мерседес».
| Далее