Дмитрий Коржов. Мурманцы. Главы романа. Журнальный вариант (окончание). Часть 3

Глава 8
Я И САМ БЫ К ЛЮБИМОЙ СЛЕТАЛ...

...Одного, как показалось Скворцову, он сбил. Точно сказать было трудно: истребитель прошил Ю-88 длинной очередью, и тот, дымя, вывалился из строя. Но что с ним случилось потом? Об этом капитан судить не мог – не до того было. Пришлось отрываться от нескольких «сто девятых», что ринулись прикрывать свои бомбардировщики.
Оторвались и сейчас возвращались домой, на базу. Его «кобра» шла ровно, движки гудели на одной ноте, ненатужно. Одна печаль: в суматохе боя они с ведомым ушли не только от «мессеров», но и от собственной основной группы. Ну да это не беда. Не в первый раз. Выберутся.
«Я и сам бы к любимой слетал, да наутро мне в бой уходить...» – тихонько мурлыкал Скворцов себе под нос слегка переделанные слова новой песенки. Ее Николай слышал всего один раз – в фильме, который еще до выпуска на «гражданские» экраны кинотеатров привозили к ним в «Капернаум». И вот – привязалась! Песенка была грустная, жалостная, но очень светлая. Скворцов, когда услышал ее в переполненном зале полярнинского клуба, подумал, что песня эта и про него. У него тоже мысли и про бой, и про тех, кто остался в тылу. Все так. Вот только с любимой накладка... Но это, как любит говорить его механик, дело наживное.
Ему почему-то вспомнилась Евгения, или просто Женя, как она сама просила себя называть. Жена его комэска Сафонова. Она встретила их в прихожей – платье в цветочек, такое легкое, воздушное, на узких плечиках кажущееся почти невесомым. Как улыбалась она мужу Борису Феоктистовичу... И ему, Николаю, тоже улыбалась. Но совсем иначе, по-другому. А потом она поила их чаем с каким-то английским, ленд-лизовским вареньем, то есть джемом, как называют такие штуки британцы. Ходила по небольшой кухоньке – изящно, как маленький катерок, не замечая узостей, лавировала между столом, буфетом, мужем и молодым летчиком, приглашенным в гости. И вроде бы формально не участвовала в их разговоре, не произносила слов, а все же говорила что-то – своим вниманием к ним, полуулыбкой, что нет-нет да и возникала на ее красивом лице, точными движениями своего легкого, послушного хозяйке тела. Что-то, что, может быть, было важнее слов...
Еще вспомнился ему предвоенный Ленинград: белые ночи, мокрый асфальт и – Тая Смелкова, Тая... И ангел из госпиталя – быстрая, легконогая, будто птица белая, медсестра с каким-то странным, неземным именем.
Напевая грустную новую песенку, вспомнил Скворцов и подавальщицу Саньку. Глаза ее – большие, по-телячьи ласковые. Мороженое ее дурацкое, из-за которого у всего их девичьего батальона часто горло болело. Как она ему это наколдованное девчатами из сухого молока лакомство принесла на аэродром.
И танцы их вчерашние Николай тоже вспомнил. Как сказала она, когда Скворцов начал объяснять, почему ему надо уйти пораньше, ведь утром, если погода позволит, – боевой вылет.
– Вы только возвращайтесь, товарищ капитан... – так она сказала. Потом глаза – те самые, ласковые, телячьи, на него подняла и спросила: – Хорошо?
Танцы устроил Коваленко – прямо в офицерской столовой. Поднял по тревоге свою джаз-банду и заявился с ней к замполиту. С просьбой! Тот долго не соглашался: с чего, дескать, такая радость не ко времени? Но когда хитрый хохол чеканно, вытянувшись в струнку, огласил: «В честь уничтожения немецко-фашистских войск в Сталинградском котле!», сразу смягчился:
– Ах, вот, значит, как... Ладно, давай свои танцы!
И лишь потом, заметив, как хищно загорелись лукавые глаза главаря летчицкой джаз-банды, наставительно пробурчал:
– Но чтоб недолго. И без последствий... Договорились? Завтра, сам знаешь, полеты.
– Так точно, товарищ командир!
Джаз-банду Коваленко собрал вскоре после памятного посещения офицерского клуба в Полярном. Собрал даже не в Ваенге, а под боком, на самом аэродроме – буквально по крупицам, рекрутировав музыкантов из летчиков и техников. Что говорить, если к банджо хохол убедил «примериться» даже фельдшера Альтшулера – незаметного, всегда мрачного, замкнутого пожилого еврея. Звал он и Николая, выспрашивал, не играет ли тот на чем-нибудь. Но Скворцов о том, что мама когда-то научила его играть на пианино (чуть-чуть, немного), благоразумно умолчал.
Времени для репетиций у новоявленного оркестрика, правда, оказалось немного: караваны из-за океана шли к Мурманску непрерывной чередой. И их нужно было защищать, как и сам город – наполовину сожженный, но живой, несмотря на огонь и смерть, что сыпали на него с небес чужие самолеты.
Место для танцев в столовой устроили просто: столы оттащили, выстроили в пирамиды вдоль стен и – начали! Банда Коваленко, что и говорить, делала свое дело неважнецки, но на это никто не обращал внимания. Подумаешь, играют не совсем то и не совсем так! Главное – музыка есть, звучит. А значит, и танцевать можно, прямо здесь, у летного поля, по сути, рядом с фронтом.
Скворцов уже и натанцевался вдосталь, едва ли не со всеми буфетчицами и медсестрицами. И только тогда Саньку заметил. Она как-то в сторонке приютилась, скромно и грустно, отдельно от общего праздника. И не танцевала почти.
Упруго, резко развернувшись на каблуках, – так, что пол заскрипел, Николай подошел к ней, спросил с улыбкой:
– Привет, мороженщица моя милая! Горло не болит?
Она ожесточенно покачала головой: нет, мол, все в порядке. И улыбнулась ответно – мягко и счастливо.
– А что ж не танцуешь тогда? – продолжал свой «допрос» капитан. – А, прогульщица?
– Сапоги мешают, товарищ капитан... – краснея, храбро, хоть и смущенно ответила Санька после короткой паузы. И добавила, все больше краснея и все больше смущаясь: – Большие слишком.
Николай засмеялся.
– Тоже мне беда! Танцевать можно в любых сапогах. Сапоги только плохому танцору мешают. А ну-ка, пошли! – сказал он и, крепко взяв ее маленькую руку в свою, повел за собой.
Она пошла за ним покорно, хоть и неуверенно. Но это – только сначала. Потом, когда очутилась с ним совсем рядом, ощутила его тепло, его руки – большие и сильные, она словно согрелась. Стало Саньке и радостно, и легко. И – словно крылья за спиной выросли. А о сапогах своих неудобных, на полтора размера больше, чем нужно, и думать забыла. Скворцов вел ее властно, умело, как самолет по взлетной полосе, только, наверное, еще точнее и четче. А она просто шла за ним, доверяясь ему полностью, как главному, как ведущему.
...Музыка уже смолкла, танец закончился, а она все стояла, не выпуская его рук из своих. Стояла и на него, Скворцова, смотрела. Смотрела грустно и просительно-нежно, будто убедить его в чем-то пытаясь. Так, что ему и уходить-то не захотелось – вообще никуда, не то чтобы на их передовую, в это небо. «Милая такая... – подумал Николай и улыбнулся: – Девчонка совсем. Ма-лень-кая...»

«Я и сам бы к любимой слетал, да наутро мне в бой уходить...» – снова запел он, почему-то негромко, вполголоса, будто боялся кого-то потревожить.
– Немец слева! – прервал хорошую песню измененный до неузнаваемости помехами голос ведомого. – Видишь?
«Мессер»-охотник вынырнул из облаков, как полицейская ищейка из тьмы проходных дворов. Как показалось капитану Скворцову, он даже носом повел – так, словно искал след, пытался по запаху определить – где она, добыча...
– Вижу-вижу... – откликнулся Николай. – Прикрой! За воздухом следи внимательней: он, может, не один.
– Есть, командир!
– Сейчас поговорим, поговорим, – включаясь в работу, прошептал Скворцов, обращаясь к немцу, которого он, кажется, почти видел – там, в узколобой кабине «сто десятого» – такого гладковыбритого, пахнущего утренним кофе, уверенного в себе. – Ты, поди, попроще кого искал... Посговорчивей. С этим помочь никак не могу, уж извини! – сказал он напоследок перед заходом в боевой разворот. Сжал зубы и, набирая высоту, резко ушел влево.
«Мессер» оказался странным: в бой вступать не захотел, легко уйдя от скворцовской очереди, вильнул в сторону, туда, откуда явился, – обратно в облака. Он даже не стрелял в ответ... Странная повадка для охотника – удирать при первой встрече с целью. Списать на молодость и неуверенность нельзя. «Молодые» – и у наших, и у немцев – на «охоту» не ходят. Да и по тому, как искусно вывел летчик машину из-под атаки противника, было видно: за штурвалом «сто десятого» не мальчик, только «взлет-посадке» наученный.
Они вдвоем тоже, пытаясь найти ускользнувшего ганса, ушли в облака – привычно белые здесь, на высоте, похожие на вату. А когда, наконец, нашли, обрадоваться Николай не успел. Очередь откуда-то слева прошла чуть в стороне от кабины, но зацепила корпус. И тут же он увидел того «сто десятого» и еще несколько таких же, как недавний скворцовский знакомый, старателей с черными крестами на хвосте.
– Ля, и осмь! – сквозь шум помех он едва разобрал то, что кричал ему напарник: «Коля, их восемь!»
– Да, вижу, не слепой! – крикнул он в радио – зло так, будто харкнул, с ненавистью, как во врага. «Уходить... Тоже мне умник! – пронеслось в голове. – Где тут уйдешь?»
И завертелось. Дважды его могли сбить: одна очередь прожгла фюзеляж, вторая хлестнула смертоносным бичом чуть выше кабины, прямо над самой головой. В последний раз, когда один из «мессеров» все-таки пробрался Скворцову в хвост, он бросил самолет в затяжное пике, из которого машину едва удалось вывести – у самой земли, когда он уже и с жизнью успел попрощаться.
Они все-таки ушли, выскользнули из воздушного капкана. Как – черт его знает, но «мессеры» их потеряли. Почему охотники оставили их, свалили куда-то в сторону, Николай понял чуть позже. Когда услышал глухие голоса задравших в небо стволы пушек, увидел, как от их беспрерывной, говорливой пальбы рвется вокруг простуженный мартовский воздух. Понял, когда до самолета, уже прошитого в нескольких местах четким свинцовым пунктиром, дотянулась с земли вражья зенитка – будто палашом наотмашь срезала его раненой «кобре» хвост. Летящий корабль от страшного этого удара едва не развалился на части, но то железо, что делало детали «кобры» единым целым, выдержало. Однако лететь эта изуродованная с неба и с земли машина уже не могла...
– Алексеич, ты где? – звучал в наушниках встревоженный знакомый голос. Он звучал и дальше, длился, словно эхо в горах его подхватило: – Ты где, ты где? Не вижу тебя!
Николай этого уже не слышал. Раскромсанный, потерявший правильную форму самолет этаким увальнем, увесистой пылающей глыбой рвался к земле, расталкивая утреннюю тьму своим горячим телом. Телом уже мертвым, но еще дышащим. Дышащим огнем и смертью...
* * *
...Лед покрыл все пространство эсминца, казалось, и дюйма свободного не оставил: и палубу, и трапы, и переборки – всю хитрую, таинственную вязь корабельной надстройки. Орудия – и кормовые, и носовые, словно пытаясь согреть, укутал в мохнатые белые муфты.
– Счищай не счищай, его меньше не становится... Новый нарастает! – ворчал, не переставая усердно причесывать палубу небольшим ломом, стюард О'Браен.
– Вроде и тьма их полярная кончилась, и на календаре весна уже сегодня, – вторил ему кочегар Робинсон, – а холод – покруче зимнего будет...
– Весна – на календаре, это ты верно заметил, – недобро поморщившись, заметил лейтенант Стэнли, привычно баюкая у рта темно-коричневую ореховую трубку. – На календаре. И только!
Второй помощник командира лейтенант Стэнли поднялся на палубу проследить за борьбой матросов со льдом, за этой нехитрой, но такой важной для миноносца работой. Стэнли – всё с той же трубкой в уголке губ, в той же черной кожаной куртке, в которой расхаживал по Мурманску и лично смог наблюдать, как превзошел всех в искусстве драки портовый грузчик Пашка Городошников. Вот только летнюю пижонскую форменную пилотку лейтенант предусмотрительно сменил на русскую ушанку. Да не простую – флотскую, офицерскую! Черную, теп­лую, с красной звездой. Это, конечно, было нарушение формы одежды. Но опытный командир эсминца Джек Олдбрук, мудрый «старина Джек», как за глаза называла его вся команда, счел нужным не заметить ни нового головного убора Стэнли, ни коммунистического значка на нем.
Ушанку эту лейтенант по совету Кольцова выменял у русских подводников – как раз на летнюю свою, не по сезону, пилоточку и пачку сигарет «Честерфилд». Обмен состоялся в Полярном, в местном офицерском клубе, где в конце февраля союзники – и хозяева, и гости, англичане и американцы – отмечали большую победу русских под Сталинградом. Отмечали шумно, весело – с шампанским и водкой. Алексей подвел тогда к Стэнли совсем молодого капитан-лейтенанта, но уже с длинным рядом наград – и слева, и справа на груди. Представил просто: «Он с той русской лодки, что доставила несколько неприятных минут линкору «Тирпиц». Они выпили за то, чтоб «Тирпица» больше не было вообще – «эбсолют!», как в доброй пьяной навязчивости твердил им Стэнли. Тут же, почти обнявшись, добрались до гардероба, где представители двух союзных держав и совершили маленький «ченч», «махнулись шапками», по словам капитан-лейтенанта с героической субмарины.
Алексей Кольцов, как и в Полярном, и в Мурманске, был рядом: шел на миноносце офицером связи. Как шутил Стэнли, «связи с русскими союзниками», которых Кольцов «знает и понимает лучше, чем кто-либо в британском флоте». Их эсминец стал частью эскорта, прикрывавшего обратный конвой RA-53. Караван – вереница судов, с берега схожая с длинной стальной нитью, плавно огибающей Кольский ломаный окоём, – покинул Мурманск 1 марта сорок третьего года.
Уходили ранним утром, в почти кромешной, ничем не нарушаемой темноте города, живущего по фронтовым законам. И хоть город этот был почти не виден с рейда, все время, пока, гуднув на прощанье, корабли тянулись к узкому горлу залива и сквозь тьму угадывались его едва заметные очертания, Алексей не уходил с верхней палубы эсминца. Вглядывался в то место, где, как ему казалось, должен быть центр с его «Арк­тикой» и Интерклубом, его – частью сожженными, частью разрушенными – деревянными двухэтажками. И чуть правее вглядывался, где рядом с комсомольским садиком когда-то находился дом адмирала Кетлинского, главного начальника Мурманского укрепрайона, а теперь стоит огромный Дом междурейсового отдыха моряков. Дом, где живет Маша Филатова.
«Искал Дашу, нашел Машу...» – грустно пошутил над собой Кольцов.
Ему вспомнился их последний разговор. Он тогда провожал Машу к порту. Точнее, уже не Машу, а Марию Степановну – капитана Филатову. Она была в форме, во всем черном: в капитанском, с золотыми нашивками на рукаве, кителе под кожаным плащом, тонких, точно по руке, перчатках, фуражке с «крабом». Шагала решительно. Смотрела строго. Какой-то встречный военный даже отдал ей честь. Что и говорить, выглядела Маша парадно, по-командирски.
– Да, Мария Степановна... – оглянувшись на свою спутницу, нежно, с едва заметной иронией оценил происходящее Алексей.
– Что? – не поняла Маша.
– Капита-а-а-н... – развел руками Кольцов. Мол, ничего не попишешь: капитан он и есть капитан. И в море, и на суше, и в мужском обличье, и – в женском.
Маша заулыбалась, покраснела обезоруженно, махнула на него рукой:
– Прекратите, Алексей Николаевич! Все бы вам юных девушек смущать...
Он улыбнулся в ответ. Уже без иронии – просто и светло...
Какое-то время они шли молча, уйдя каждый в свои мысли, но думая, как показалось тогда Кольцову, об одном и том же. Потом она назвала его по имени:
– Алеша... – и смолкла в ожидании. Словно в самом его имени уже звучал некий еще не заданный вопрос. А задать этот вопрос оказалось и впрямь непросто, вот и замолчала капитан Филатова.
– Скажи, а зачем тебе уходить? – наконец решившись, спросила она. Накануне он сказал ей, когда уходит в путь его обратный караван.
– То есть? О чем ты? – переспросил Кольцов. – Я вообще-то на службе британских ВМС.
– Я не об этом, Алеша, точнее, не совсем об этом... – качая головой, словно сетуя на его непонимание, вновь заговорила Филатова. – Зачем тебе эта Англия? Родина-то – здесь...
Алексей вроде бы уже и разобрался, о чем она, и ответ он знал, слишком хорошо знал, а все равно сначала осекся. Даже остановился – словно стена впереди, тупик. Слишком памятен еще был недавний срочный вызов в Полярное, в британскую миссию.
Уорнера там он узнал сразу – как показалось Кольцову, этот тощий англичанин и не изменился вовсе. Все такой же надменный, противный. Будто и не было тех двадцати лет, что отделили белый Мурманск от Мурманска советского, отделили мурманцев от мурманчан. «Вижу, узнали», – довольный произведенным впечатлением, заметил Уорнер. «Узнал...» – холодно кивнул Кольцов. Вот тогда-то, после обычных в таких случаях расшаркиваний, и прозвучал прямой вопрос: «Хотите остаться здесь, в Мурманске? Мне нужна ваша помощь – как человека, знающего эту страну и ее людей...» Алексей ответил тогда, почти не задумываясь, отказом: «Боюсь, то, что вы хотите мне предложить, меня не устроит». «А вы знаете, что я хочу вам предложить?» – будто кошка, которую по носу щелкнули, фырк­нул Уорнер. «Догадаться нетрудно, – вздохнул Алексей. – Но шпионить в собственной стране я не готов». «А у вас ведь здесь сын...» – предъявил Уорнер карту, которую, видно, считал козырем в затеянной им игре. «Я знаю», – спокойно кивнул Кольцов.
...Алексей стоял и смотрел на Машу, не сводящую с него глаз. Сам тоже смотрел пристально, длинно, словно стараясь запомнить – навсегда, до смерти. Да, ответ Кольцову был известен, но произносить эти еще больше удаляющие его от родной земли слова не хотелось. Однако пришлось... Пришлось.
– Как ты себе это представляешь? – спросил он. А потом спокойно, сухо объяснил: – Я же царский офицер, Машенька. Эмигрант, бежавший из этого самого города, из Мурманска, в 1920 году, когда сюда пришли Советы. Ты думаешь, меня тут оставят в живых?
– Лондон... – словно не услышав Алексея, отстраненно и тихо произнесла Маша. И устало добавила: – Сыро там, говорят. И скучно.
Кольцов усмехнулся.
– Да, там сыро, скучно, дожди-туманы, – заметил он скупо. – Там, конечно, чужбина. Но там не расстреливают.
– Вот мы и пришли, – промолвила Маша.
Они уже стояли у проходной рыбного порта. Где-то там, за унылыми трубами турникета, за высокими портовскими воротами ждала своего капитана «Синева».
Именно здесь Маша, не стесняясь снующих мимо людей, поцеловала его – длинно, в губы, как жена. И, хоть давно пора было расстаться, все не отпускала его руки, все не хотела уходить.
– Оставайтесь с нами, Алексей Николаевич! – с улыбкой, будто не всерьез, играя, сказала она.
– С кем – с вами? – в тон Маше переспросил Кольцов.
– С Родиной, – сразу очень быстро ответила она. А затем чуть помедлила и продолжила: – И со мной...
Он ничего ей не сказал. Но Маша и не ждала ответа. Еще раз, прощально, взглянула. И, отпустив, наконец, его руку, резко повернулась, не оглядываясь быстро пошла к проходной...

* * *
– А кто за нее рыбу для страны ловить будет? Ты, что ли? – почти кричал капитан порта. Он все никак не мог понять, зачем к нему пришли эти люди. Сытые, спокойные, бесконечно уверенные в себе и своей правоте. В добротных новеньких шинелях, не ведавших ни окопной грязи, ни осколков, ни пуль.
Старшему из них – человеку лет сорока пяти с двумя «шпалами» в кроваво-красных петлицах – и кричал с обидой свои слова капитан мурманского рыбного порта Самсонов. Старший был небольшого роста, плотный, с непомерно тяжелой бульдожьей челюстью. Он посмотрел на Самсонова своими стеклянными, ничего не выражающими глазами и сказал – очень вежливо:
– Есть враг. Вредитель, который выжидает, ждет своего часа. И мы не имеем права дать ему шанс воспользоваться своим положением и весом в обществе, которое он завоевал, используя доверие советских людей, преданных партии, правительству и советскому народу. Таких, например, как вы...
– Да как воспользоваться-то? – недоуменно развел руками Самсонов. – Что она – траулер намеренно под бомбы подставит? Она ж не сумасшедшая. А потом она и так каждый промысел под бомбами!
– Она не сумасшедшая, – сурово оборвал его бульдожьелицый. – Она – враг!
И, не моргая, уставясь в одну точку, принялся перемалывать слова – автоматически, холодно, будто приговор, держа перед собой текст, зачитывал:
– По нашим данным, капитан Филатова вступила в сговор с белоэмигрантом, активным участником белого движения – здесь, в Мурманске. В 20-м ему удалось избежать возмездия. Он думал, мы забыли. А мы – помним. И его самого, и всех его приспешников ждет справедливая кара.
– Нет, вы все же ответьте, ответьте! – взорвался Самсонов. – Я просто никак в толк взять не могу, чем Филатова может нанести вред советской власти? Чем она ей помогает – тоннами первоклассной рыбы, – я знаю. А вот чем повредит – увольте, на это у меня, дурака, простите, извилин нема!
Старший поднял на него неживые глаза. И без недовольства, терпеливо преодолевая непонимание наивного собеседника, произнес:
– Она – капитан траулера, причем траулера вооруженного, подготовленного к действиям во время войны.
– И что?
– Как – что? – спросил энкавэдэшник и уже с подозрением посмотрел на Самсонова. – Захочет – пойдет не за рыбой, а за караваном, в котором ее разлюбезный полюбовник в Англию следует!
– Англия – наш союзник, чтоб вы знали... – попробовал вновь возразить капитан порта. Но сделал это скорее по инерции, тускло, без прежней страсти. Он, наконец, понял: всего того, что он пытался объяснить чекисту, говорить не стоило. Все уже решено. И за него, и за Филатову, и за этого бульдога из НКВД.
– Узко смотрите, товарищ Самсонов, – снисходительно усмехнулся кроваво-петличный. – Про то, что гусь свинье не товарищ, надеюсь, слышали? Враг – он всегда враг, пусть и скрывает пока истинную, подлую свою сущность. Пока скрывает – до времени!
* * *
На четвертый день пути караван был атакован сразу двенадцатью «юнкерсами».
Как же вовремя они освободили эсминец от ледяного панциря! Корабль стал гораздо живей, послушней, команды выполнял бойко, без раздумий и остановок, которые в эти часы могли стать смертельными. От «юнкерсов» корабли конвоя отбились без особых потерь. Но только избавились от этой напасти – и почти сразу попали в жестокий шторм.
...Волны не накатывали, а буквально накрывали эсминец – могучим и яростным, плотным колпаком из воды и льда.
– Как они тут живут? – ворчал посеревший от качки Стэнли. – У этих русских сама природа, море это ледяное, не хуже немцев с их подлодками и бомбами... И не заметишь, как похоронят.
– Живут... – ответил ему Кольцов. Он снова вспомнил Машу и других людей, с кем свела его судьба в Мурманске. Говорить не стал, но подумал: «Не только живут, но и рыбу ловят. И под бомбами. И в шторм. Такие люди...»
Шторм трепал караван двое суток, как детские игрушки в корыте, разогнал транспорты и корабли эскорта по сторонам – будто нарочно облегчая задачу рыскавшим в поисках добычи немецким субмаринам.
После очередной штормовой атаки, когда на его глазах американское судно переломилось пополам и ушло под воду, Алексей спустился в свою каюту – переодеться. Отдельной каюты новому офицеру не нашли – на время похода определили в каюту к мистеру Смайлзу. Смайлз, судовой врач эсминца, выглядел как типичный британец: сдержанный, степенный, немногословный, он, ко всему прочему, был еще и рыж, как африканский апельсин.
Док молча, снисходительно следил за тем, как Кольцов надевает чистую крахмальную рубашку, брюки, парадный китель. Только потом, когда русский уже почти готов был вернуться на мостик эсминца, спросил:
– Зачем это?
– Чистое белье, – ответил Алексей. – Обычай русских моряков – смерть принимать нужно в чистом.
– Готовитесь к смерти?
– Это дело Божье... – сухо откликнулся Кольцов.
Смайлз все так же снисходительно усмехнулся в прокуренные, похожие на щетку усы. И когда он заговорил, их кончики, казалось, заострились еще больше.
– Чистое белье – это жизнь, – сказал док уверенно. Помолчал и добавил: – А не смерть...
– Каждому – свое... – прилежно застегивая китель на все пуговицы, негромко заметил Кольцов. На что британец одобрительно хмыкнул, смешно надул губы и кивнул: мол, с этим не поспоришь.
А потом сказал:
– Здесь я уже тонул – севернее ледового барьера. Тут неподалеку в 42-м погиб мой «Эрлстон» – в том самом караване, который почти весь ушел под воду. Я один из немногих счастливцев, что остались живы.
Он помолчал немного, хмуря густые белесые брови, надувая губы, из-за чего рыжая щетка его усов боевито щетинилась. Затем продолжил:
– Веселенькое дело, Алекс. Нас мотало по морю в спасательной шлюпке. Семь дней! Вынесло на остров, где русские воюют. Рибачи, кажется, так они его называли. Прямо на линию фронта попали. Русские солдаты нас чуть за немцев не приняли. Но, к счастью, разобрались, отправили во фронтовой госпиталь.
Заметив, что Алексей уже готов вернуться наверх, Смайлз смолк. Вместе с Кольцовым он поднялся на мостик, захватив пачку каких-то пилюль. «Вахтенный помощник, лейтенант Стэнли, просил хоть как-то помочь, – объяснил он Алексею. – Беднягу совсем вымотала качка».
Уже в командирской рубке, угостив Стэнли нужной таблеткой, доктор рассказал то, из-за чего он и вспомнил прошлогоднее «веселенькое дело».
– Да, русский госпиталь... – заговорил он, щетиня рыжие усы. – Там было хорошо: чудесная рыба с макаронами, белый хлеб, масло, сигареты. Заботливые девушки-медсестры. И – чистое белье! Жизнь!
– А у нас вот белья не было, – начал оживший Стэнли. Лейтенанту явно стало легче – конечно, не оттого, что так уж быстро помогла доставленная доктором пилюля, но от понимания, что она может помочь. Стэнли даже захотелось говорить, общаться, рассказывать. – Но это не в Мурманске было – в Архангельске. Жить там пришлось в бараке. Длинный, узкий такой. И койки больше похожи на полки в вагоне. Да-да, как в железнодорожном вагоне, только из дерева. Белья не было, только одеяла и матрасы – соломенные. Жесткие, неудобные. Но пришлось спать на этих матрасах...
Стэнли поежился, заново переживая прошлые муки, и добавил нерадостно:
– И на этих койках...
«Это, наверно, не койки были, а нары», – вспомнил Кольцов одно из новых русских слов, что узнал совсем недавно – после возвращения в Мурманск, в новую, советскую Россию. Но говорить ничего не стал, понял, что все равно не сможет толком, четко объяснить, что это такое – «нары».
– Еще комары нас поедали, – продолжал Стэнли. – Их были тысячи! И все такие же прожорливые и гугнивые, как моя теща. В общем, либо замотайся с головой в одеяло и задыхайся до утра в этом грубом, дурно пахнущем коконе. Либо – пробуй уснуть, не задыхаясь, но под кровососное гуденье этих тварей, рискуя быть изглоданным до костей.
– Роскошный выбор... – усмехнулся Смайлз.
– И не говорите, док, – согласился лейтенант. И – то ли в шутку, то ли всерьез – заметил с улыбкой: – Кое-кто, знаю, предпочел «юнкерсы»...
– Самолеты по правому борту! – раздался в рубке голос наблюдателя.
– Не ко времени вы о них вспомнили, – побледнев, вымолвил Смайлз.
– Да уж, легки на помине, – неожиданно для себя по-русски обмолвился Кольцов.
Продолжил он по-английски, на языке тех людей, что стояли рядом, вместе с которыми ему предстояло принять бой:
– Вот сейчас и выясним, кто что предпочитает.
Пять черных точек висели над ними, постепенно становясь все больше и больше. Казалось, растопыренной черной пятерней они движутся прямо на эсминец и транспорт «Ричард Бланд», который штормовое беспутье вынесло под бок к кораблю Кольцова и Стэнли...

Назад I Далее