КУЛЕМЗИН Анатолий Михайлович родился в 1941 году в с. Долгово Новосибирской области в семье сельских учителей. Детство прошло в с. Усть-Серта Кемеровской области. Окончил исторический факультет Кемеровского государственного педагогического института, защитил докторскую диссертацию. Профессор, работает в Кемеровском государственном институте культуры. Создал кафедру музееведения. Имеет около 200 опубликованных научных и учебно-методических работ. Отмечен областными, федеральными и международными наградами. Печатался в журнале «Огни Кузбасса», поэтическом сборнике «Профессорские шалости», «Литературном журнале КемГУКИ». Живет в Кемерове.
ДУША ЕСТЬ У ВСЕГО
Однажды в детстве возвращался я с рыбалки берегом реки и увидел, как около зарослей ивняка, затапливаемых в половодье, копошится знакомый – дядя Федя.
– Эй, парень, – окликнул он меня, – помоги мне корягу из завала вытащить. Зацепил ее корнями старый пень, никак не хочет отпускать. И че им надо было спутаться?
Дядя Федя выворачивал из-под пня, тоже принесенного половодьем, застрявшие ветви коряги, и они при этом издавали не то скрежет, не то стон.
– Ишь ты, жалуется. А че жалиться-то? Радоваться тебе, дуре, надо. Сейчас тебя освободим.
Он обрубил с коряги лишние сучья, мы вызволили ее из плена и погрузили на телегу. Дядя Федя присел на край телеги, снял кепку и вытер полой пиджака лицо.
– Вот теперь ей тут будет хорошо.
– Кому хорошо?
– Коряге этой.
– А почему дереву хорошо?
– Да так, хорошо, и все. Лошади хорошо, нам хорошо, и коряге тоже хорошо. Лежит сейчас на телеге, а ведь думала, что не вытащу. Совсем тут зазимовать собралась. А теперь вот у меня во дворе полежит, отдохнет немного, и раскряжую я ее к зиме на дрова.
– Дядя Федя, а сейчас она о чем думает? – поддержал я разговор.
– А че ей сейчас думать? Лежит себе спокойно на телеге и гадает, куда мы ее повезем. Наверное, догадывается, что к чему.
Когда открывали ворота, те жалобно заскрипели.
– Застонали, старые стали, вот и плачут, – сочувственно пояснил хозяин. – Всему приходит время. Вот и у меня стали ноги скрипеть.
Корягу свалили с телеги, я помог оттащить ее в сторону. Вдвоем мы сели на крыльцо отдышаться. Из дома пряно пахло чем-то вкусным. Дядя Федя зашел внутрь и через минуту вернулся, держа в мозолистых ладонях несколько ватрушек.
– На вот, возьми ватрушки за работу, – сказал дядя Федя. – Тетя Таня напекла. Вон как они на тебя смотрят, ажноль улыбаются. Сам съешь да домой отнеси.
Я жевал ароматную ватрушку и смотрел на старую корягу. Представил, что не всегда она была такой. Когда-то, наверное, стояла веселым молоденьким деревцем на берегу реки и приветствовала проплывающих мимо рыбаков, помахивая ветками. Мечтала, что, когда вырастет, поплывет весной вместе со льдинами далеко-далеко, к самому синему морю. И действительно, поплыла, но на пути ее в густом кустарнике встретился пень с раскоряженными корнями и ухватил за ветви. Так и пролежала она с этим пнем долго-долго. И теперь уже никогда не побывает у синего моря, не увидит белых кораблей, а холодной зимой превратится в дым, вылетит через трубу и проплывет сизым облачком над берегом, где лежала в обнимку с коряжистым пнем.
ПРОСТО СОБАКА
Она металась между коров, жующих свежую отаву, лая на них заливисто, но не зло. Я брел со спиннингом в руке по заливному, давно выкошенному лугу. Тем временем собака, обходя с фланга разбредающееся стадо, поравнялась со мной. Небольшая, невзрачная дворняга, худая, с настороженными глазами. Ушки внимательные – торчком. По привычке дружелюбным жестом я поманил ее к себе. На долю секунды она замешкалась, зыркнула на меня мимоходом и понеслась дальше, обходя стадо с другой стороны.
На следующий день медлительные коровы с грустными глазами вновь разбрелись по лугу. Вот одна из них попыталась отделиться и с шумом вломилась в кустарник. И в тот же миг наперерез беспутной скотине кинулась собачонка, вытравливая ее из лесу. «Умница, – подумал я и опять позвал собачонку к себе: – Иди ко мне, не бойся». Она насторожилась, но не кинулась прочь, видя мое к ней расположение. И вскоре между нами был установлен контакт.
Я спешно полез в рюкзак за угощением. Она с любопытством следила за моими руками, поворачивая голову то на один бок, то на другой. Осторожно приблизилась к брошенному куску хлеба и, давясь, проглотила его.
За хлебом последовал кусочек сыра, колбасы, яйцо и на десерт – конфетка. Глядя, с какой жадностью она все съела, я понял, что это было для нее не угощение, а, может быть, первая в ее собачьей жизни настоящая еда. Слишком уж она была худой. К концу лета еще не полностью сбросила с себя зимнее одеяние. Клочья блеклой шерсти были видны на бедрах и у охвостья. «Э-э-э, подруга, – приговаривал я, поглаживая свою новую знакомую, – при таком хозяине, как у тебя, ты к холодам не запасешься новой теплой шубой, не нагуляешь жиру для долгой зимовки».
Возвращаться мне пришлось без улова. Зато, как всегда, я набрал на берегу Кии шиповника. А еще подарил две блесны местному рыбаку, подростку из ближайшей деревни. Он тут же на моих глазах извлек из светлых вод на самодельные снасти двух небольших щучек. Парень был доволен и уловом, и моим подарком. До деревни мы с ним шли вместе. По пути догнали стадо, которое вела домой все та же дворняжка. Я спросил у своего попутчика, чья это такая умная собака. Оказалось, ничья. «Так, просто собака, – ответил мальчик. – Коров пасет».
Как выяснилось, собачонка эта осталась от пастуха, умершего несколько лет назад. Нашли его в жаркий июльский день на этом самом зеленом лугу, лежащим у ног своей лошади. Был он в фуфайке, резиновых сапогах и зимней шапке. Рядом валялась порожняя бутылка. И лошадь была уже без признаков жизни: видно, не вынесла смерти хозяина, пролежала возле него без воды и пищи несколько дней и издохла. А собака поскулила, поскулила по утрате своих близких и... одна продолжила их общее дело. Каждое утро она выгоняла стадо за деревню, весь день охраняла его, а к вечеру возвращала коров хозяевам, не получая за это от людей ни пищи, ни ласки.
По возвращении в город я вдохновенно рассказал о зарослях шиповника на берегах Кии одному знакомому художнику, которому нужны были эти ягоды для лечения. И сманил его на Кию, в обжитые мною места.
И вот через год я вновь на том же лугу. Вновь тучные коровы пожинают его зелень. Но не слышно заливистого звонкого лая. И умной собачки нигде не видно.
Пока я добывал на уху, живописец писал с натуры окрестные пейзажи. Потом, набрав шиповника, мы с ним вернулись в деревню, где оставили у знакомых свой автомобиль. А уже за столом после нескольких незамысловатых тостов я вдруг опять вспомнил про собаку, что в прошлом году самостоятельно пасла стадо. В ответ хозяин махнул рукой куда-то в сторону и сказал: «А-а-а, тут один, как освободился, в школьной кочегарке работал. Все чахоткой болел. Вот она в кочегарке у него и жила. Пацаны ее хлебом кормили. А как откормили путем, так он ее и съел, от чахотки чтоб. Да все без толку».
Теперь у меня в зале на стене висит картина, подаренная художником. На ней широкий зеленый луг, обрамленный зарослями шиповника. Мне же на нем еще видится стадо пестрых коров и маленькая звонкоголосая собачонка, бескорыстно служившая людям.
В ИНЫХ МИРАХ ВРЕМЯ ТЕЧЁТ ПО-ИНОМУ
В троллейбусе мужчина спрашивает у меня, может ли он этим маршрутом доехать до цирка. Мы как раз только что цирк проехали, и я показал его мужчине. Тот глянул в окно и сказал, что имел в виду не этот цирк, а деревянный, который около универмага в центре города. Я сообщил ему, что тот цирк сгорел 34 года назад, в 1971 году.
Мужчина очень удивился.
Я поинтересовался, где же он был все это время, если даже не знает, что цирк давно сгорел.
– Я только вчера освободился, – последовал ответ.
Теперь удивился я и спросил, сколько же он отсидел.
– Дали-то мне сразу немного, всего пятнадцать лет, а потом понемногу добавляли...
СОКРОВЕННОЕ СКАЗАНИЕ
Спросил я как-то пожилого мужчину в Осиновке, почему заброшенную деревню неподалеку называют Ермаки.
«Краевед» начал издалека: и что баня его раньше не на этом месте стояла, и что на месте бани никак огурцы толком не росли, и что ровно через его огород раньше на мельницу дорога проходила, и что современный мост мимо мельничной дамбы построили, и много чего другого наговорил. Я долго выслушивал его отвлеченный рассказ.
Но когда, потеряв терпение, поставил вопрос прямо, собеседник мой так же прямо и ответил:
– Когда Ермак-то Колчака отсюда попер, то там, за деревней, его со своими ребятами-то и разбил. Ленин за это Ермаку свою шубу подарил и орден дал. А как наши-то Колчака разбили, то делать им больше стало нечего. Вот они там себе деревню и поставили. И в честь своего атамана назвали Ермаки.
А под конец старожил наклонился ко мне и шепнул на ухо, прикрыв рот ладонью:
– Ты только никому не говори. Ты знаешь, Колчак-то с Катериной путался...
ГЛАВНОЕ - ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ ТРУДА
В эпоху моей молодости, когда я работал директором сельской школы, борьба с буржуазной идеологией и культурой доходила порой до абсурда.
Однажды в одной из радиопередач были озвучены результаты эксперимента с коровами. Оказалось, буренки повышали надои молока после прослушивания русских народных мелодий и резко снижали их после западных «рок-н-роллов».
В ту пору появились первые портативные магнитофоны, а в культурную жизнь советских людей неожиданно ворвалось творчество Владимира Высоцкого. На моем подоконнике тоже стоял магнитофон и хрипловато орал непривычные для села песни: «Страшно, аж жуть...», «Порвали парус...», «Мой друг уехал в Магадан...». Те из местных жителей, что постарше, проходя мимо моих окон, бранились, плевались, матерились. А кто помоложе – заходили послушать этот отчаянный надрыв. А вечером навеселе после трудового дня так же орали на всю деревню пропитыми голосами:
– Па-а-арвали парус!
И вот однажды меня вызвал к себе секретарь парткома совхоза Сергей Александрович и назидательно заметил: нехорошо получается, официально не признанного певца Высоцкого крутите, народ плохому учите.
И тут я вспомнил радиопередачу про буренок и надои.
– Сергей Александрович, но ведь после песен Высоцкого у учеников успеваемость повышается! – соврал я.
– Ну, если повышается, тогда ладно, – отпустил мне грехи партийный секретарь.
НА СЕЛЕ СВОИ ЦЕННОСТИ
После окончания педагогического института меня как молодого специалиста направили работать директором восьмилетней школы в село Калиновка Мариинского района. Чтобы завоевать авторитет среди селян, я сразу стал проводить родительские собрания, пропагандируя достижения педагогической науки – от Песталоцци, Локка и до современников. Но особого уважения так и не мог добиться. Мешала моя молодость и неопытность в житейских делах.
Помог один счастливый случай. Мне необходимо было съездить в сельский совет, чтобы поставить печать на какой-то документ. До села, в котором находился наш местный глава советской власти, было около пятнадцати километров проселочной дороги. Автобусы туда не ходили. На конном дворе мне дали коня по кличке Громобой. Это был высоченный иноходец, видимо потомок английских скакунов, захваченных здесь после разгрома белогвардейских отрядов генерала Унгерна и полковника Олиферова. Я едва взобрался в седло.
По дороге в сельсовет конь неохотно слушался нового неумелого седока и едва тащился, постоянно норовя ухватить пучок травы с обочины. Но как только дело было сделано и мы повернули назад, он буквально наметом хватил к родному стойлу.
Влетев в деревню, Громобой, не разбирая дороги, мчался напрямую к конюшне. Селяне, сидевшие на скамейках у своих палисадников, внимательно наблюдали, как их новый школьный директор пытается усидеть в седле на неукротимом скакуне, и покачивали головами. И тут мое «транспортное средство» свернуло за угол какого-то совхозного сарая, намереваясь пролететь под свисающими с кровли досками. Я вовремя заметил грозящую мне опасность (моя голова была бы снесена этими досками) и совершил поистине невероятный поступок. Мгновенно высвободив из стремени правую ногу и вцепившись обеими руками в седло, я повис с левого бока коня. А когда опасные доски остались позади, тут же снова запрыгнул в седло, как это делают мастера джигитовки. Прежде я видел такое только в цирке и искренне восхищался ловкостью наездников.
Сдав Громобоя на конный двор, я возвращался к себе домой. И опять на меня были устремлены взгляды со скамеек у палисадников. Но теперь я был удостоен высшей чести со стороны местных жителей – родителей моих учеников. Бабы улыбались мне, мужики сняли кепки. А один, самый старший, встал и, приветливо поклонившись, сказал: «Здравствуйте, директор!»
Теперь я был в авторитете!
С ИМПЕРИАЛИСТАМИ ЛУЧШЕ НЕ СВЯЗЫВАТЬСЯ
Дед Гурулев из села Новоалександровка рассказал в 1963 году:
– Тут раньше, до революции, артельщики золото мыли. Я тоже с ними подвизался. Стали рыть шурф – жилу, значит, искать. Глубоко уж вырыли. Тут моя очередь подошла в колодец лезть. Спустился я, значит, рою, рою, а бадьей ребята вверх накопанное поднимают. Вдруг что-то твердое под лопатой стукнуло. Думал, самородок большой такой. Давай руками разрывать. Раскопал. Смотрю, огромный камень лежит. Отвернул его – дыра. Голову туда засунул – свет. Высунулся я оттуда посильнее. Глядь – мать честная! – Америка! Завалил я этот камень назад. Думаю, ну их на хрен, связываться с этими империалистами...
НИРВАНА, ЧТО ЛИ?
Тогда не было ни смерти, ни бессмертия.
Не было различия между ночью и днем...
Тогда не было ни сущего, ни несущего.
Не было воздушного пространства,
Ни неба над ним.
Ригведа
Если священные книги утверждают, что смысл жизни верующего состоит в стремлении к Богу, то для меня таковым является Природа. Вот и живу мечтой: прийти в конце лета на берег Кии – самой лучшей реки в мире, ополоснуть ее брызгами лицо, сесть у воды и забыться, глядя на тихие вечные струи, постигая тайны бытия, или лечь на роскошь душистого луга и глядеть в бесконечное небо.
...Вот и еще один год позади. И вновь я на любимой реке, посередине бескрайних просторов, и тону взглядом в бесконечной небесной глубине. А вокруг меня ароматная, никем не тронутая благодать, тот же куст у воды, то же самое небо... Только я старше на год.
Где-то вдали едва уловимый шум какой-то машины. Его заглушает щебет лесных птах, звон кузнечиков, шуршание насекоминок в траве. Но постепенно все это как будто исчезает, и остается лишь одна небесная синь да тишина. И я – один посреди тишины. И не чувствую я более ни себя, ни земли, ни неба, ни границы между ними, между сущим и несущим. Будто никогда ничего и не было. Только одна мягкая тишина. Вечное безмолвие, очаровавшее древних ариев еще пять тысяч лет тому назад.
ОБ ИСТОКАХ СИБИРСКОГО БУКОЛИЧЕСКОГО ФОЛЬКЛОРА
В своих путешествиях по Сибири я всегда обращаю внимание на художественную сторону народного языка и пытаюсь найти исторические истоки современного фольклора. В исторической антропологии не все проблемы решены, и вполне естественно, что практика общения с живым языком народа довольно часто ставит интересные вопросы. Один из них состоит в том, как возник буколический фольклор русских сибиряков.
В науке давно установлено, что европейская буколическая литература сложилась на основе античной идиллической поэзии. Она очень сентиментальна и лирична. Эту литературу, рисующую умиляющие сцены, называют еще пасторальной, так как поэтизирует она простую и мирную сельскую жизнь, и пастушок, играющий на дудочке красивую мелодию, – один из самых распространенных ее образов. А как же у нас?
...Утренний эфир, спокойно дремавший над озером, вдруг лопнул, как от выстрела. Всполошившиеся собаки забрехали перекатами от одного края деревни к другому. А следом так и посыпались громкие раскаты, словно божья колесница загромыхала по небесным колдобинам...
Выстрелами оказались щелчки многометрового кнута, громовыми раскатами – тяжеловесная брань пастуха, выгонявшего стадо за деревню Утинку, что в Тисульском районе. Щелчки бича рикошетом отскакивали от зеркала озера в небесную синеву, где жаворонок уже занялся песней на музыку Глинки. Слова сочных ругательств, в которых печатными были только соединительные союзы, пулеметными очередями прочерчивали окрестности и эхом метались над озером. Встревоженные гуси захлопали крыльями по воде, устремляясь подальше от богохульного берега. Густым хрипловатым голосом пастух с ненавистью перечислял все земные и потусторонние пороки и скверны. Наблюдая за этой сценой с противоположного берега озера, я не видел оратора – было слишком далеко, полкилометра, не меньше, – но отчетливо слышал каждое его слово. С мастерством диктора центрального телевидения, пощелкивая бичом, пастух четко и выразительно произносил каждый звук нескончаемых тирад. И от каждого взрыва его ненависти к бедным животным, веером рассыпавшимся от его бича, я вздрагивал, будто меня, а не коров полосовали хлыстом.
Стадо скрылось за холмом, но выстрелы кнута и громовые глаголы, медленно затихая, были слышны еще некоторое время. Ошеломленный, я смотрел на чарующую зелень лугов, на белые облака, купающиеся в озере, на всю эту природную идиллию и думал: «А что, если бы не была Греция от Сибири так далеко, то, может, и там не возникло бы никакой буколической литературы. Но, слава богу, все есть так, как есть».
«СТЯПАН, ВЫРУЧАЙ!»
Разговорились мы как-то с пастухом, сидя на берегу речки. На лацкане его заношенного пиджака я увидел орден Красной Звезды и поинтересовался, за что он эту награду получил. Времени у нас было достаточно. Стадо в полуденный зной мирно стояло по брюхо в воде на отмели, помахивая хвостами. И пастух начал рассказывать. Вот его история.
«Война, Михалыч, началась. А я в ту пору молодой был, единственный тракторист в колхозе. Особой охоты сложить голову не было, но и не прятался. Как и все мужики, явился на призывной пункт. Почти всех, кроме калек, забрали. А меня не взяли, потому что трактор за мной закреплен был. А на нем ведь кто-то должон был работать. Я на тракторе то пашу, то бороню, то еще что.
Мужики-то наши воюют, а я, считай, на деревне один мужик кроме председателя да счетовода горбатого. Горбатый-то горбатый, а коров лучше всех резал. Все к нему, как ежели что. За работу говяжьей печенкой брал...
Тут уж похоронки с фронта приходить стали. Много наших мужиков не вернулось. Вон у конторы на памятнике подсчитай. Там почти всех записали...
Ну, вот и покос подошел. Тяжело было. Что бабы? Баба – она и есть баба. С граблями еще туды-сюды, а копны ставить... Кому? Опять же я. Весь измотался я с этой работой. А тут еще эти бабы...
Вот поехали раз на покос. Подсела ко мне на трактор одна (не буду говорить кто, она и сейчас поварихой в детсаду работает). Не смотрит на меня, отвернулась и все вздыхает. А потом и говорит: «Стяпан, не могу больше без мужика. Выручай!» Ну что тут поделаешь? Пожалел я бабу да отвел ее в кусты.
А другие бабы потом, видать, догадались, что к чему. Через несколько дней опять ко мне по дороге на покос подсела другая: «Стяпан, выручай!» Так и пошло-поехало почти каждый день. То одна, то другая. А что тут поделаешь – война. Измотался под осень совсем, не железный же ведь. Кожа да кости остались. А деваться некуда: один из мужиков, считай, в деревне остался.
Вот поехал я как-то в райцентр за запчастями для трактора да и заглянул по пути в военкомат. Стал проситься на фронт. Долгий разговор был с военкомом. Все впустую – не взяли. А тут один раненый, ветеринар наш, с фронта пришел. Вдвоем-то теперь нам с бабами легче стало управляться. Я его немного подучил и на свой трактор посадил. И снова в военкомат. Теперь взяли. Сбежал я из колхоза, думаю, хоть немного на фронте отдохну. На танке воевал. Тоже ранило. Вишь, ноги-то нету. Вот и получил я за это орден.
А как вернулся в деревню, то кое-кто из мужиков уже тоже вернулся. Кто без ноги, кто без руки. Теперь нам вместе намного легче стало. Вот до сих пор и не женюсь. Мне эти бабы за войну так надоели: «Стяпан, выручай, Стяпан, выручай». А теперь не до этого... Вот вишь – коров пасу».
ДУША ЕСТЬ У ВСЕГО
Однажды в детстве возвращался я с рыбалки берегом реки и увидел, как около зарослей ивняка, затапливаемых в половодье, копошится знакомый – дядя Федя.
– Эй, парень, – окликнул он меня, – помоги мне корягу из завала вытащить. Зацепил ее корнями старый пень, никак не хочет отпускать. И че им надо было спутаться?
Дядя Федя выворачивал из-под пня, тоже принесенного половодьем, застрявшие ветви коряги, и они при этом издавали не то скрежет, не то стон.
– Ишь ты, жалуется. А че жалиться-то? Радоваться тебе, дуре, надо. Сейчас тебя освободим.
Он обрубил с коряги лишние сучья, мы вызволили ее из плена и погрузили на телегу. Дядя Федя присел на край телеги, снял кепку и вытер полой пиджака лицо.
– Вот теперь ей тут будет хорошо.
– Кому хорошо?
– Коряге этой.
– А почему дереву хорошо?
– Да так, хорошо, и все. Лошади хорошо, нам хорошо, и коряге тоже хорошо. Лежит сейчас на телеге, а ведь думала, что не вытащу. Совсем тут зазимовать собралась. А теперь вот у меня во дворе полежит, отдохнет немного, и раскряжую я ее к зиме на дрова.
– Дядя Федя, а сейчас она о чем думает? – поддержал я разговор.
– А че ей сейчас думать? Лежит себе спокойно на телеге и гадает, куда мы ее повезем. Наверное, догадывается, что к чему.
Когда открывали ворота, те жалобно заскрипели.
– Застонали, старые стали, вот и плачут, – сочувственно пояснил хозяин. – Всему приходит время. Вот и у меня стали ноги скрипеть.
Корягу свалили с телеги, я помог оттащить ее в сторону. Вдвоем мы сели на крыльцо отдышаться. Из дома пряно пахло чем-то вкусным. Дядя Федя зашел внутрь и через минуту вернулся, держа в мозолистых ладонях несколько ватрушек.
– На вот, возьми ватрушки за работу, – сказал дядя Федя. – Тетя Таня напекла. Вон как они на тебя смотрят, ажноль улыбаются. Сам съешь да домой отнеси.
Я жевал ароматную ватрушку и смотрел на старую корягу. Представил, что не всегда она была такой. Когда-то, наверное, стояла веселым молоденьким деревцем на берегу реки и приветствовала проплывающих мимо рыбаков, помахивая ветками. Мечтала, что, когда вырастет, поплывет весной вместе со льдинами далеко-далеко, к самому синему морю. И действительно, поплыла, но на пути ее в густом кустарнике встретился пень с раскоряженными корнями и ухватил за ветви. Так и пролежала она с этим пнем долго-долго. И теперь уже никогда не побывает у синего моря, не увидит белых кораблей, а холодной зимой превратится в дым, вылетит через трубу и проплывет сизым облачком над берегом, где лежала в обнимку с коряжистым пнем.
ПРОСТО СОБАКА
Она металась между коров, жующих свежую отаву, лая на них заливисто, но не зло. Я брел со спиннингом в руке по заливному, давно выкошенному лугу. Тем временем собака, обходя с фланга разбредающееся стадо, поравнялась со мной. Небольшая, невзрачная дворняга, худая, с настороженными глазами. Ушки внимательные – торчком. По привычке дружелюбным жестом я поманил ее к себе. На долю секунды она замешкалась, зыркнула на меня мимоходом и понеслась дальше, обходя стадо с другой стороны.
На следующий день медлительные коровы с грустными глазами вновь разбрелись по лугу. Вот одна из них попыталась отделиться и с шумом вломилась в кустарник. И в тот же миг наперерез беспутной скотине кинулась собачонка, вытравливая ее из лесу. «Умница, – подумал я и опять позвал собачонку к себе: – Иди ко мне, не бойся». Она насторожилась, но не кинулась прочь, видя мое к ней расположение. И вскоре между нами был установлен контакт.
Я спешно полез в рюкзак за угощением. Она с любопытством следила за моими руками, поворачивая голову то на один бок, то на другой. Осторожно приблизилась к брошенному куску хлеба и, давясь, проглотила его.
За хлебом последовал кусочек сыра, колбасы, яйцо и на десерт – конфетка. Глядя, с какой жадностью она все съела, я понял, что это было для нее не угощение, а, может быть, первая в ее собачьей жизни настоящая еда. Слишком уж она была худой. К концу лета еще не полностью сбросила с себя зимнее одеяние. Клочья блеклой шерсти были видны на бедрах и у охвостья. «Э-э-э, подруга, – приговаривал я, поглаживая свою новую знакомую, – при таком хозяине, как у тебя, ты к холодам не запасешься новой теплой шубой, не нагуляешь жиру для долгой зимовки».
Возвращаться мне пришлось без улова. Зато, как всегда, я набрал на берегу Кии шиповника. А еще подарил две блесны местному рыбаку, подростку из ближайшей деревни. Он тут же на моих глазах извлек из светлых вод на самодельные снасти двух небольших щучек. Парень был доволен и уловом, и моим подарком. До деревни мы с ним шли вместе. По пути догнали стадо, которое вела домой все та же дворняжка. Я спросил у своего попутчика, чья это такая умная собака. Оказалось, ничья. «Так, просто собака, – ответил мальчик. – Коров пасет».
Как выяснилось, собачонка эта осталась от пастуха, умершего несколько лет назад. Нашли его в жаркий июльский день на этом самом зеленом лугу, лежащим у ног своей лошади. Был он в фуфайке, резиновых сапогах и зимней шапке. Рядом валялась порожняя бутылка. И лошадь была уже без признаков жизни: видно, не вынесла смерти хозяина, пролежала возле него без воды и пищи несколько дней и издохла. А собака поскулила, поскулила по утрате своих близких и... одна продолжила их общее дело. Каждое утро она выгоняла стадо за деревню, весь день охраняла его, а к вечеру возвращала коров хозяевам, не получая за это от людей ни пищи, ни ласки.
По возвращении в город я вдохновенно рассказал о зарослях шиповника на берегах Кии одному знакомому художнику, которому нужны были эти ягоды для лечения. И сманил его на Кию, в обжитые мною места.
И вот через год я вновь на том же лугу. Вновь тучные коровы пожинают его зелень. Но не слышно заливистого звонкого лая. И умной собачки нигде не видно.
Пока я добывал на уху, живописец писал с натуры окрестные пейзажи. Потом, набрав шиповника, мы с ним вернулись в деревню, где оставили у знакомых свой автомобиль. А уже за столом после нескольких незамысловатых тостов я вдруг опять вспомнил про собаку, что в прошлом году самостоятельно пасла стадо. В ответ хозяин махнул рукой куда-то в сторону и сказал: «А-а-а, тут один, как освободился, в школьной кочегарке работал. Все чахоткой болел. Вот она в кочегарке у него и жила. Пацаны ее хлебом кормили. А как откормили путем, так он ее и съел, от чахотки чтоб. Да все без толку».
Теперь у меня в зале на стене висит картина, подаренная художником. На ней широкий зеленый луг, обрамленный зарослями шиповника. Мне же на нем еще видится стадо пестрых коров и маленькая звонкоголосая собачонка, бескорыстно служившая людям.
В ИНЫХ МИРАХ ВРЕМЯ ТЕЧЁТ ПО-ИНОМУ
В троллейбусе мужчина спрашивает у меня, может ли он этим маршрутом доехать до цирка. Мы как раз только что цирк проехали, и я показал его мужчине. Тот глянул в окно и сказал, что имел в виду не этот цирк, а деревянный, который около универмага в центре города. Я сообщил ему, что тот цирк сгорел 34 года назад, в 1971 году.
Мужчина очень удивился.
Я поинтересовался, где же он был все это время, если даже не знает, что цирк давно сгорел.
– Я только вчера освободился, – последовал ответ.
Теперь удивился я и спросил, сколько же он отсидел.
– Дали-то мне сразу немного, всего пятнадцать лет, а потом понемногу добавляли...
СОКРОВЕННОЕ СКАЗАНИЕ
Спросил я как-то пожилого мужчину в Осиновке, почему заброшенную деревню неподалеку называют Ермаки.
«Краевед» начал издалека: и что баня его раньше не на этом месте стояла, и что на месте бани никак огурцы толком не росли, и что ровно через его огород раньше на мельницу дорога проходила, и что современный мост мимо мельничной дамбы построили, и много чего другого наговорил. Я долго выслушивал его отвлеченный рассказ.
Но когда, потеряв терпение, поставил вопрос прямо, собеседник мой так же прямо и ответил:
– Когда Ермак-то Колчака отсюда попер, то там, за деревней, его со своими ребятами-то и разбил. Ленин за это Ермаку свою шубу подарил и орден дал. А как наши-то Колчака разбили, то делать им больше стало нечего. Вот они там себе деревню и поставили. И в честь своего атамана назвали Ермаки.
А под конец старожил наклонился ко мне и шепнул на ухо, прикрыв рот ладонью:
– Ты только никому не говори. Ты знаешь, Колчак-то с Катериной путался...
ГЛАВНОЕ - ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ ТРУДА
В эпоху моей молодости, когда я работал директором сельской школы, борьба с буржуазной идеологией и культурой доходила порой до абсурда.
Однажды в одной из радиопередач были озвучены результаты эксперимента с коровами. Оказалось, буренки повышали надои молока после прослушивания русских народных мелодий и резко снижали их после западных «рок-н-роллов».
В ту пору появились первые портативные магнитофоны, а в культурную жизнь советских людей неожиданно ворвалось творчество Владимира Высоцкого. На моем подоконнике тоже стоял магнитофон и хрипловато орал непривычные для села песни: «Страшно, аж жуть...», «Порвали парус...», «Мой друг уехал в Магадан...». Те из местных жителей, что постарше, проходя мимо моих окон, бранились, плевались, матерились. А кто помоложе – заходили послушать этот отчаянный надрыв. А вечером навеселе после трудового дня так же орали на всю деревню пропитыми голосами:
– Па-а-арвали парус!
И вот однажды меня вызвал к себе секретарь парткома совхоза Сергей Александрович и назидательно заметил: нехорошо получается, официально не признанного певца Высоцкого крутите, народ плохому учите.
И тут я вспомнил радиопередачу про буренок и надои.
– Сергей Александрович, но ведь после песен Высоцкого у учеников успеваемость повышается! – соврал я.
– Ну, если повышается, тогда ладно, – отпустил мне грехи партийный секретарь.
НА СЕЛЕ СВОИ ЦЕННОСТИ
После окончания педагогического института меня как молодого специалиста направили работать директором восьмилетней школы в село Калиновка Мариинского района. Чтобы завоевать авторитет среди селян, я сразу стал проводить родительские собрания, пропагандируя достижения педагогической науки – от Песталоцци, Локка и до современников. Но особого уважения так и не мог добиться. Мешала моя молодость и неопытность в житейских делах.
Помог один счастливый случай. Мне необходимо было съездить в сельский совет, чтобы поставить печать на какой-то документ. До села, в котором находился наш местный глава советской власти, было около пятнадцати километров проселочной дороги. Автобусы туда не ходили. На конном дворе мне дали коня по кличке Громобой. Это был высоченный иноходец, видимо потомок английских скакунов, захваченных здесь после разгрома белогвардейских отрядов генерала Унгерна и полковника Олиферова. Я едва взобрался в седло.
По дороге в сельсовет конь неохотно слушался нового неумелого седока и едва тащился, постоянно норовя ухватить пучок травы с обочины. Но как только дело было сделано и мы повернули назад, он буквально наметом хватил к родному стойлу.
Влетев в деревню, Громобой, не разбирая дороги, мчался напрямую к конюшне. Селяне, сидевшие на скамейках у своих палисадников, внимательно наблюдали, как их новый школьный директор пытается усидеть в седле на неукротимом скакуне, и покачивали головами. И тут мое «транспортное средство» свернуло за угол какого-то совхозного сарая, намереваясь пролететь под свисающими с кровли досками. Я вовремя заметил грозящую мне опасность (моя голова была бы снесена этими досками) и совершил поистине невероятный поступок. Мгновенно высвободив из стремени правую ногу и вцепившись обеими руками в седло, я повис с левого бока коня. А когда опасные доски остались позади, тут же снова запрыгнул в седло, как это делают мастера джигитовки. Прежде я видел такое только в цирке и искренне восхищался ловкостью наездников.
Сдав Громобоя на конный двор, я возвращался к себе домой. И опять на меня были устремлены взгляды со скамеек у палисадников. Но теперь я был удостоен высшей чести со стороны местных жителей – родителей моих учеников. Бабы улыбались мне, мужики сняли кепки. А один, самый старший, встал и, приветливо поклонившись, сказал: «Здравствуйте, директор!»
Теперь я был в авторитете!
С ИМПЕРИАЛИСТАМИ ЛУЧШЕ НЕ СВЯЗЫВАТЬСЯ
Дед Гурулев из села Новоалександровка рассказал в 1963 году:
– Тут раньше, до революции, артельщики золото мыли. Я тоже с ними подвизался. Стали рыть шурф – жилу, значит, искать. Глубоко уж вырыли. Тут моя очередь подошла в колодец лезть. Спустился я, значит, рою, рою, а бадьей ребята вверх накопанное поднимают. Вдруг что-то твердое под лопатой стукнуло. Думал, самородок большой такой. Давай руками разрывать. Раскопал. Смотрю, огромный камень лежит. Отвернул его – дыра. Голову туда засунул – свет. Высунулся я оттуда посильнее. Глядь – мать честная! – Америка! Завалил я этот камень назад. Думаю, ну их на хрен, связываться с этими империалистами...
НИРВАНА, ЧТО ЛИ?
Тогда не было ни смерти, ни бессмертия.
Не было различия между ночью и днем...
Тогда не было ни сущего, ни несущего.
Не было воздушного пространства,
Ни неба над ним.
Ригведа
Если священные книги утверждают, что смысл жизни верующего состоит в стремлении к Богу, то для меня таковым является Природа. Вот и живу мечтой: прийти в конце лета на берег Кии – самой лучшей реки в мире, ополоснуть ее брызгами лицо, сесть у воды и забыться, глядя на тихие вечные струи, постигая тайны бытия, или лечь на роскошь душистого луга и глядеть в бесконечное небо.
...Вот и еще один год позади. И вновь я на любимой реке, посередине бескрайних просторов, и тону взглядом в бесконечной небесной глубине. А вокруг меня ароматная, никем не тронутая благодать, тот же куст у воды, то же самое небо... Только я старше на год.
Где-то вдали едва уловимый шум какой-то машины. Его заглушает щебет лесных птах, звон кузнечиков, шуршание насекоминок в траве. Но постепенно все это как будто исчезает, и остается лишь одна небесная синь да тишина. И я – один посреди тишины. И не чувствую я более ни себя, ни земли, ни неба, ни границы между ними, между сущим и несущим. Будто никогда ничего и не было. Только одна мягкая тишина. Вечное безмолвие, очаровавшее древних ариев еще пять тысяч лет тому назад.
ОБ ИСТОКАХ СИБИРСКОГО БУКОЛИЧЕСКОГО ФОЛЬКЛОРА
В своих путешествиях по Сибири я всегда обращаю внимание на художественную сторону народного языка и пытаюсь найти исторические истоки современного фольклора. В исторической антропологии не все проблемы решены, и вполне естественно, что практика общения с живым языком народа довольно часто ставит интересные вопросы. Один из них состоит в том, как возник буколический фольклор русских сибиряков.
В науке давно установлено, что европейская буколическая литература сложилась на основе античной идиллической поэзии. Она очень сентиментальна и лирична. Эту литературу, рисующую умиляющие сцены, называют еще пасторальной, так как поэтизирует она простую и мирную сельскую жизнь, и пастушок, играющий на дудочке красивую мелодию, – один из самых распространенных ее образов. А как же у нас?
...Утренний эфир, спокойно дремавший над озером, вдруг лопнул, как от выстрела. Всполошившиеся собаки забрехали перекатами от одного края деревни к другому. А следом так и посыпались громкие раскаты, словно божья колесница загромыхала по небесным колдобинам...
Выстрелами оказались щелчки многометрового кнута, громовыми раскатами – тяжеловесная брань пастуха, выгонявшего стадо за деревню Утинку, что в Тисульском районе. Щелчки бича рикошетом отскакивали от зеркала озера в небесную синеву, где жаворонок уже занялся песней на музыку Глинки. Слова сочных ругательств, в которых печатными были только соединительные союзы, пулеметными очередями прочерчивали окрестности и эхом метались над озером. Встревоженные гуси захлопали крыльями по воде, устремляясь подальше от богохульного берега. Густым хрипловатым голосом пастух с ненавистью перечислял все земные и потусторонние пороки и скверны. Наблюдая за этой сценой с противоположного берега озера, я не видел оратора – было слишком далеко, полкилометра, не меньше, – но отчетливо слышал каждое его слово. С мастерством диктора центрального телевидения, пощелкивая бичом, пастух четко и выразительно произносил каждый звук нескончаемых тирад. И от каждого взрыва его ненависти к бедным животным, веером рассыпавшимся от его бича, я вздрагивал, будто меня, а не коров полосовали хлыстом.
Стадо скрылось за холмом, но выстрелы кнута и громовые глаголы, медленно затихая, были слышны еще некоторое время. Ошеломленный, я смотрел на чарующую зелень лугов, на белые облака, купающиеся в озере, на всю эту природную идиллию и думал: «А что, если бы не была Греция от Сибири так далеко, то, может, и там не возникло бы никакой буколической литературы. Но, слава богу, все есть так, как есть».
«СТЯПАН, ВЫРУЧАЙ!»
Разговорились мы как-то с пастухом, сидя на берегу речки. На лацкане его заношенного пиджака я увидел орден Красной Звезды и поинтересовался, за что он эту награду получил. Времени у нас было достаточно. Стадо в полуденный зной мирно стояло по брюхо в воде на отмели, помахивая хвостами. И пастух начал рассказывать. Вот его история.
«Война, Михалыч, началась. А я в ту пору молодой был, единственный тракторист в колхозе. Особой охоты сложить голову не было, но и не прятался. Как и все мужики, явился на призывной пункт. Почти всех, кроме калек, забрали. А меня не взяли, потому что трактор за мной закреплен был. А на нем ведь кто-то должон был работать. Я на тракторе то пашу, то бороню, то еще что.
Мужики-то наши воюют, а я, считай, на деревне один мужик кроме председателя да счетовода горбатого. Горбатый-то горбатый, а коров лучше всех резал. Все к нему, как ежели что. За работу говяжьей печенкой брал...
Тут уж похоронки с фронта приходить стали. Много наших мужиков не вернулось. Вон у конторы на памятнике подсчитай. Там почти всех записали...
Ну, вот и покос подошел. Тяжело было. Что бабы? Баба – она и есть баба. С граблями еще туды-сюды, а копны ставить... Кому? Опять же я. Весь измотался я с этой работой. А тут еще эти бабы...
Вот поехали раз на покос. Подсела ко мне на трактор одна (не буду говорить кто, она и сейчас поварихой в детсаду работает). Не смотрит на меня, отвернулась и все вздыхает. А потом и говорит: «Стяпан, не могу больше без мужика. Выручай!» Ну что тут поделаешь? Пожалел я бабу да отвел ее в кусты.
А другие бабы потом, видать, догадались, что к чему. Через несколько дней опять ко мне по дороге на покос подсела другая: «Стяпан, выручай!» Так и пошло-поехало почти каждый день. То одна, то другая. А что тут поделаешь – война. Измотался под осень совсем, не железный же ведь. Кожа да кости остались. А деваться некуда: один из мужиков, считай, в деревне остался.
Вот поехал я как-то в райцентр за запчастями для трактора да и заглянул по пути в военкомат. Стал проситься на фронт. Долгий разговор был с военкомом. Все впустую – не взяли. А тут один раненый, ветеринар наш, с фронта пришел. Вдвоем-то теперь нам с бабами легче стало управляться. Я его немного подучил и на свой трактор посадил. И снова в военкомат. Теперь взяли. Сбежал я из колхоза, думаю, хоть немного на фронте отдохну. На танке воевал. Тоже ранило. Вишь, ноги-то нету. Вот и получил я за это орден.
А как вернулся в деревню, то кое-кто из мужиков уже тоже вернулся. Кто без ноги, кто без руки. Теперь нам вместе намного легче стало. Вот до сих пор и не женюсь. Мне эти бабы за войну так надоели: «Стяпан, выручай, Стяпан, выручай». А теперь не до этого... Вот вишь – коров пасу».
| Далее