- Но я не про то хотел, - махнул рукой Дейнега. - Англичанин, проси Теребянко, чтобы написал тебе характеристику в университет. Поезжай и поступай на подготовительное отделение, потом на геологический. Геологи по всему миру ценятся. Налегай на английский, а как окончишь, я вас всей семьёй к себе вытащу. - Куда, в Австралию? – переспросил Андрей. - А то! – рассмеялся Дейнега. – На зелёный, мать его, континент. Все там и будем жить среди кенгуру и утконосов. Я к тому времени уже докторскую напишу. Ну, бывай! Егор попрощался и ушёл. Андрей остался в палате один. Он лежал, смотрел в потолок и представлял себе кенгуру, пигмеев, Дейнегу с геологическим молотком и созвездие Южный Крест на ночном небосклоне. Только себя под этим небом представить никак не мог. Не получалось. Пока Андрей лежал в больнице, Витька съездил на поезде в Воркуту и подал объявление на междугородний обмен. К январю появился вариант. После Нового года приехал пожилой армянин в мохнатой шубе из нутрии, посмотрел Витькину двухкомнатную с досками в прихожей, с наборным паркетом в большой комнате, с чешской сантехникой и кафелем на кухне, взглянул из окна на заснеженный склон Большой Инты, по которому с визгом катились на санках мальчишки, и достал из портфеля пачку фотографий маленького домика. Сговорились. Весь февраль Дарья с Витькиной женой паковали вещи. Андрей тоже вызывался пособить, но всякий раз зацеплялся за углы каких-то чемоданов, отчего чудом не падал. Наконец его убедили сидеть у себя и «не соваться со своим костылём». Пока жена заворачивала у соседей посуду в газеты или шила из старых простыней мешки, Андрей играл с дочерью. Варьке исполнилось десять месяцев, и она уже пыталась ходить, держась за кровать и за стены. Иногда, встретив пассажиров котласского, приходил Витька. После аварии он был в завязке, не пил, много курил и чаще молчал, чем говорил. Андрей и без того был не из разговорчивых. На двадцать третье февраля из Сыктывкара заехал проститься Егор с женой и ребенком. Привез бутылку кубинского рома. Был возбуждён, говорлив пуще обычного. Обозвал Андрея дураком за то, что тот не хочет уехать вслед за ним. Потом играл на взятой у Витьки гитаре, пел песни. Ром выпил сам, захмелел и наконец уснул на постели Андрея и Дарьи, не сняв одежду, раскинув в стороны руки. Сёстры проговорили и проплакали всю ночь. Им казалось, что разлучаются они навсегда. Наверное, так и было. Наутро Витька отвёз Андрея и Дейнегу с семьёй к московскому поезду и помог сесть в вагон. - Давай, не поминай лихом, - Егор протянул руку, потом порывисто обнял друга и прыгнул на площадку. Поезд начинал движение. Платформа и контейнер в Крым были заказаны на начало марта. Мебель Витька возил на контейнерную площадку на багажнике «Победы». Грузить и разгружать помогали Коробкины. Наконец, последние вещи были упакованы, машина стояла на платформе, укрытая палаточной тканью и притянутая к бортам стальными тросами. В квартире оставались только два дорожных чемодана. Только после этого Витька взял билеты на самолёт до Москвы. Приехала Витькина мать, до того не появлявшаяся и демонстративно удалившаяся от хлопот сына. Привезла Витьке денег. Витька отказывался, кричал, что способен самостоятельно заработать и на себя и на свою семью, но в конце концов сдался, принял заклеенный почтовый конвертик и поцеловал старую женщину в макушку. Та расплакалась. Долго обнимала до того сиротливо незамечаемую Наталку и совсем по-бабушкину охала. Когда Витька отвёз мать и вернулся, веки его были припухшими. В последний вечер перед отлётом, как и три предыдущих, Витька с Наталкой ночевали на тахте у Андрея. Накануне состав с платформой и контейнером отправился из Инты в Котлас на сортировочную. Наталка, переволновавшись и устав, уснула быстро, а Витька пил чай стакан за стаканом и то и дело ходил курить в свою уже «бывшую» квартиру. - Вот что я не понимаю, – сказал Витька Андрею, когда тот утром вышел на кухню. – Через пару недель в Крыму уже зацветет миндаль. А в Инте снег сойдёт только к июню. И зачем я столько лет тут проторчал? Не понимаю. И ещё, – Витька заулыбался, – Крым теперь оказывается – это другая страна, у них даже деньги свои. И я получаюсь, как твой Егор, эмигрант. Такие дела, Англичанин.
13 По расписанию дополнительный пассажирский на Вильнюс прибывал в Струги Красные в несусветную рань. Андрей так и не заснул от самого Варшавского вокзала, хотя, послушавшись проводницу, купил комплект постельного белья и застелил нижнюю полку. Соседи, трое рабочих-белорусов, споро и без лишней болтовни поужинали водкой под вокзальные жареные пирожки с яйцом и храпели уже от Гатчины. Андрей взял костыль и вышел в тамбур. Привыкший за пять лет к полярному дню, он уныло смотрел в окно на бледную ленинградскую летнюю ночь, прыскающую в стекла вагона слепой рассветной моросью. От Луги распогодилось. И когда Андрей поддался секундному порыву и, не доезжая одной остановки до Струг, спустился на узкую платформу в Плюссе, солнце уже жадно пялилось на свои отражения в стеклах второго этажа ближайших к железке домов. Расписание за эти годы изменилось. Автобус на Струги уходил только через час, Андрей купил билет, побродил, хромая, вдоль платформы, посмотрел на этикетки импортных бутылок в витрине ларька на остановке, постоял перед серым одноэтажным зданием вокзала и зашёл внутрь. От зала ожидания осталось только два ряда кресел, остальное пространство теперь занимал видеосалон. Из-за стеклянной перегородки доносился мультипликационный шум. Андрей положил сто рублей в картонную коробку на столике, за которым, откинув назад голову, спал молодой парень, и прошёл внутрь. В темноте видеосалона в ожидании поезда на Ленинград дремали несколько человек. Они сняли обувь и устроились поперек кресел, На экране телевизора шёл иностранный мультфильм. Весёлые утята под предводительством злого селезня искали сокровища, и персонажи то и дело с хохотом выбирались из безвыходных ситуаций. Было несмешно и душно. В зале отчаянно пахло несвежими носками и виргинским табаком. В задних рядах кто-то курил смолистые американские сигареты. Андрея тоже начинал смаривать сон, и он, опасаясь, что пропустит автобус, с трудом вытерпел полчаса и выбрался на свежий воздух. Старый оранжевый «пазик», точно такой, как Андрей помнил всё своё детство, а может быть, даже тот самый, уже стоял под посадкой с раскрытой гармошкой передней двери. Андрей поднялся по ступенькам, показал билет равнодушному водителю, переступил через стоящие в проходе ящики и прошёл назад между рядами сидений. Кроме Андрея, в автобусе сидели только две женщины под пятьдесят, похожие, словно сестры от разных отцов, с высокими прическами и яркими тенями вокруг глаз. В открытые окна доносились железнодорожные голоса. Слов, как обычно, было не разобрать. В автобус заглянула диспетчерша, шариковой ручкой пересчитала пассажиров по головам, что-то отметила у себя в карточке и ушла к себе в будку. Автобус завёлся, водитель закрыл двери и с хрустом воткнул первую передачу. В Симоново тётки с тенями вокруг глаз вышли и направились к магазину. Водитель помог им донести до дверей ящики, сунул в карман какие-то деньги и вернулся в автобус. - До Пятчино? – спросил он, обернувшись в салон. - На Хмеру останови, – кивнул Андрей. Водитель откашлялся, закрыл двери, и автобус затрясло по плохой дороге. От вибрации немного заныла нога. Врач, который снимал инопланетную конструкцию аппарата Илизарова, сказал, что будет болеть еще год или около того, и дал памятку с рисунками упражнений, которые нужно было делать ежедневно. Всю зиму Андрей изводил себя лечебной физкультурой, постелив вместо матов на пол матрасы в пустой квартире соседа. К весне он уже только чуть-чуть прихрамывал, но врач пока запрещал ходить без костыля. Автобус остановился напротив погоста, там, где в зарослях крапивы угадывались контуры фундамента Церкви Покрова Пресвятой Богородицы, разрушенной и сожжённой немцами в сорок третьем. Старые, замшелые валуны, служившие некогда оградой кладбища, поросли лещиной и березняком. Где-то за этими зарослями в тени и путанице сирени, ореха и терна стоял чугунный крест над могилой прапрадеда Андрея. Его показывала Андрею бабушка Маша. Рядом с крестом в безымянных могилах сплошь лежали останки Андреевых предков, память о которых сгорела вместе с церковной книгой деревянной Ризоположенской церкви. Книги сгорели, скулы, высокие лбы и русые головы нет-нет да и появлялись в деревне от поколения к поколению. Андрей обогнул кладбище и зашёл с ближней к деревне стороны. Прошёл мимо нескольких огороженных участков соседей к синей, свежепокрашенной на Троицу оградке с родными могилами. Зашёл внутрь, постоял у каждой, вглядываясь в лица на эмалевых овалах, вновь читая имена и даты рождения и смерти. Посидел на скамейке напротив самой свежей могилы – бабушки Маши, мамы отца. Бабушку хоронили, когда он служил. Его на похороны не отпустили – считается, не близкий родственник. А кто тогда близкий? Напротив, на участке Симагиных, новое надгробие бабушки Шуры, той, что спасла отца. Мать писала в письме, что она умерла прошлым летом. Андрею показалось странным, что женщины даже не дружили, а просто соседствовали. Вот и теперь соседствуют. Вздохнул, прикрыл калитку, замер на несколько секунд, собрался с духом, и, наконец, уверенно пошагал, чуть прихрамывая, тропинкой к тому месту, где виднелась небольшая пирамидка со звездой. Там он повернул направо и через несколько шагов оказался перед аккуратным участком Слепнёвых, посыпанным белой мраморной крошкой. Могила Алёнки оказалась с самого краю. Возле низкого обелиска из черного габбро лежали свежие, срезанные накануне цветы. Андрей встал напротив, оперся обеими руками на костыль и замер, склонив голову. В зарослях орешника гомонили воробьи. Ветер доносил запах палёной травы. По шоссе с воем и железным грохотом ехал пустой самосвал. Кто-то смотрел на Андрея. Он поднял голову и увидел Слепнёву, стоящую чуть поодаль, на тропинке, с пластиковой бутылью, полной воды, в руках. - Здравствуй, Андрей. Он поздоровался в ответ. - Рассказывают, детей на севере спас. Правда? – Слепнева зашла за оградку, подняла букет и поставила в воду. Андрей кивнул. - Рассказывают, чудом не погиб, - женщина взглянула на костыль, на который Андрей до того опирался, а теперь стыдливо прятал за спину. Андрей пожал плечами и отвел взгляд. - Ты не стесняйся. Хорошего не надо стесняться. Молодец, если правда всё. И что к дочери моей на могилку пришёл, тоже правильно. Значит, совестливый человек. Андрей молчал. - Я каждую субботу прихожу. Хотела бы чаще, да сил потом нет работать. Лежу на кровати, в одну точку смотрю. Есть у меня на коврике с оленями такая точка, где грибы у леса и не то зверушка какая, не то просто нитка неудачно прошла. Вот туда и смотрю. Не утихнет, Андрей, ничего, сколько бы лет ни прошло. Хотел Андрей что-то сказать, но не мог. Как утешишь? - А на тебя зла не держу. Раньше думала, что убью, потом успокоилась. А как узнала, что не ты за рулём был, так и вовсе простила и даже пожалела, что из-за Людки, дуры такой, столько греха на себя взял. Симагина год назад разболтала на всю деревню, кто во всем виноват. Они с Людкой ругаются, дом тёти Шуры делят. Хотя и Людку простила. Что с неё, с шалапутной, взять. Её и так Бог наказал, детей ни от одного мужика не даёт. Андрей в волнении достал было из карманы сигареты, но постеснялся закурить и спрятал обратно. - Что же ты отцу своему и матери правду не сказал? Нехорошо так. Скажи. Они, поди, теперь и сами знают, но ты скажи. Им тоже полегче будет. От правды всем легче. Андрей поднял голову и встретился взглядом со Слепнёвой. И не было в том взгляде уже ничего, кроме усталости. Он неловко попрощался и поспешил к выходу с кладбища.
14 Дом стоял на центральном перекрестке деревни, наискосок от магазина, напротив старого тополя, на верхушке которого каждый год оживало новой семьей гнездо аиста. В этот год отец методично пилил старые яблони, что росли вокруг дома и вдоль забора. После какого-то особо сильного заморозка они вдруг овяли, засохли и перестали плодоносить. Если и появлялись теперь плоды, то лишь на паре веток как напоминание о былых урожаях, когда по осени всю землю вплоть до забора пятнали розовощекие, пахнущими мёдом восковые яблоки. Вначале дерева еще пытались пробиться к солнцу почкой, но этой весной остались в своем буром в прорехах исподнем. Они замерли, словно застигнутые какой-то страшной небесной карой, раскинув руки-ветки, подобно солдатам в самоволке, до того пьяно плясавшим нагишом поперек устава, в чужом огороде, на виду у противника. Отец завел бензопилу и грыз пахнущие мёдом красноватые комли, разбрызгивая вокруг яркое конфетти опилок. Звук старой отцовской «Дружбы» Андрей признал издалека. Среди десятка движков он с уверенностью различил бы этот, с заметным не то лязганьем, не то полаиванием. Еще школьником, примостив пилу в коляску «Урала», ездил Андрей валить сушины по лесной дороге к бывшим хуторам, что, если напрямик через лес, были на полпути от дома до хмерского погоста. Дорога та давно заросла и частями ушла в болото, но мотоцикл проходил. Андрей помнил тяжесть инструмента, злой его, деловой озноб, масляный пот на кожухе. Отец учил выбирать дерево, определять наклон, готовить место под падение, показывал, как надо делать подпил, как валить. Но что бы та наука, если бы не опыт. Как ни предупреждал отец, но однажды пилу зажало. И Андрей больше часа, стараясь не повредить цепь и шину, мучил топором звонкую, давно обронившую ненужную кору ель. Справился, сдюжил, чуть не пропал сам под рухнувшим тонным стволом, но пилу спас. Теперь он прошагал, чуть прихрамывая, от перекрёстка, в светлом итальянском плаще поверх серого джемпера, перепрыгнул, упираясь на костыль, с островка на островок по архипелагу тверди, торчащей посередь даже в июльскую жару не подсыхающей деревенской лужи. Тут и расслышал лай старушки «Дружбы» и остановился на обочине в прозрачной еще весенней тени дичка сливы, стал рыться по карманам в поисках сигарет. В переносице свербила слеза, и он морщился, выдыхал шумно, тёр нос, но всё равно веки намокли, и он устыдился того перед ветром и пыльными придорожными кустами. И хорошо, что был он на дороге совершенно один, что никто вместе с ним не вылез из разбитого «пазика» у Хмёра, не доезжая таблички «Плюсненский район», хорошо, что никто не шел навстречу, никто не маячил у забора бывшей фермы. Он снял сумку с плеча, поставил на валун, закурил и долго смотрел на солнце, чтобы другие слезы, те, что от нетерпимого сияния звезды, вымыли из глаз соль и горечь возвращения, узнавания и покаяния всякого уехавшего и позабывшего. Андрей не звонил, о приезде не предупреждал. Решил, пусть будет родителям сюрприз, чтобы не дать им извести себя ожиданием, сутками колготящимися от одной клетки календаря на стене в кухне до другой. Пусть лучше так, сразу, как снег на голову. Как бы ни были заняты деревенские работой, а нет-нет да и посматривают на дорогу, словно какого знака ждут: путника, гонца ли, бродягу. По тому, как замолкла вдруг пила, с холостого хода провалившись в яму тишины, Андрей понял, что его заметили. К старости отец сохранил остроту зрения, на спор соревновался с мальчишками, считая фарфоровые изоляторы на крыльях далекой вышки линии электропередач, по походке за пару верст узнавал соседей. А собственного сына, хоть и хромал тот теперь изрядно, конечно, узнал. Андрей непроизвольно ускорил шаг, когда увидел мать, выбежавшую с крыльца и устремившуюся к калитке. Отец, отирая руки о тряпку, поспешил за ней. И теперь Андрей не удержался, подобрал костыль и, не замечая боль в ноге, бросился навстречу родным. Он подхватил маму у тополя на перекрёстке, уже не бегущую, а летящую к сыну отчаянной птицей, лёгкую, почти невесомую, и закружил, уткнувшись головой ей в волосы. И вдыхал мамин запах, запах корвалола и сдобы, дыма и нежности. И вот уже отец колет его субботней утренней щетиной и хлопает по плечам. И аист в гнезде у дома вытягивает шею и трещит клювом, разбивая апрельское небо в мелкое крошево каленого стекла.