Яна Румянцева (Филар)
ГРЕНКИ С ЧЕСНОКОМ
Гренки с чесноком, ммм...
Аромат на всю кухню: ржаной, темный, с горчинкой хлеб и жгучий чеснок с маминой дачи. Вот есть такие вещи, глядя на которые, понимаешь: в мире и красота, и порядок. Кошки, например, улыбка любимого человека или гренки с чесноком.
Но это не так.
На самом деле все во Вселенной стремится к хаосу. К энтропии. Разрушению на атомы и возвращению в первозданное состояние. А знаете, что такое первозданное состояние? Хаос.
Женщинам это особенно знакомо. Гладишь каждое воскресенье одну и ту же рубашку или в сотый раз протираешь зеркало в ванной и понимаешь: энтропия. Ты делала это столько раз, и все равно твои усилия напрасны. Спустя час после уборки дома уже беспорядок, а холодильник снова пуст, хотя ты готовила буквально вчера.
А дети? Вот кто настоящие служители хаоса. При их появлении твоя жизнь разваливается на куски, ты сама превращаешься в сгусток беспокойных и вечно дерганных атомов, ходишь на школьные атомные собрания с другими неорганизованными частицами, чтобы вечером развалиться без сил на кварки.
И даже от любимых гренок с чесноком с годами начинает болеть поджелудочная. Все, приехали, стол номер пять.
В прошлом году у соседа сгорела дача. Проводка старая, коротнуло. Сосед любил смотреть телевизор, слушать радио и греть чайник в одной розетке. Сосед выбегает, руками размахивает, жена плачет. Мы вместе худо-бедно пытаемся заливать пламя водой: кто из шланга, кто из ведра. Да куда там: лето стояло жаркое, а выпито накануне много – успело разгореться вовсю, пока сообразили. Ждем пожарных.
Смотрю я, как горит дача соседа, и понимаю: вот он, хаос. Сосед столько вложил в свой участок: сил, времени, денег. А теперь его труды полыхают под вой сирен и ругань жены, а я мечтаю о том, чтобы ветер продолжал дуть в другую сторону. Так в душе человеческой, словно тучи, сталкиваются земное и возвышенное.
А на днях сын-подросток пришел домой не один. С девушкой. Если это создание можно так назвать. Юбка мини, колготки в сеточку, волосы всех цветов радуги и татуировка на бедре в виде скрученной кольцами змеи.
– Мама, это моя подруга Юля. Но друзья зовут ее Анакондой.
Вот оно, понимаю я. Все стремится к хаосу.
А еще думаю, что ж это за друзья такие: так назвать собственную подругу?
Впрочем, я давно ожидала чего-то подобного. Учеба давно не входила в круг интересов сына, начал курить, домой приходил только ночевать и попросить денег. Мы редко разговаривали. Но я находила утешение в том, что, по крайней мере, он не связался с плохой компанией. Конечно, то была хорошая мина при плохой игре.
И вот разрушение не остановить. Хаос окончательно вышел из-под контроля.
– Здрасьте, – промурлыкало создание с портаком.
Я вымучила улыбку. Невыносимо чувствовать себя лишней в собственном доме, так что я оделась и пошла прогуляться, сказав, что вспомнила о безотлагательном деле. Дом у нас в центре, подъезд выходит прямо на набережную речушки, которая уже отряхивается ото льда. Удивительно, даже такой никудышный водоем стремится к великому, к морю.
Я присела на скамейку и уставилась перед собой без всяких мыслей. Будто мое сознание разрушилось, как древняя крепость под нашествием варваров. И вот тогда я впервые со времен ушедшего детства увидела мир. Он не стремился к хаосу и разрушению. Зима закончилась, набухали почки, птицы строили гнезда. Трава пробивалась сквозь трещины на асфальте. В земле копошилась жизнь. Далеко, над простором водной дороги раздался крик. Пронзительная, радостная трель коршуна, у которого не было особых причин кричать, кроме: «Эй вы, я живой! Живой!».
Из ничего всегда вырастает что-то. Одно уходит, а другое является.
Разве что смерть близкого человека меняет все и оставляет такой хаос, после которого только выть. Но и сквозь руины когда-нибудь пробьется молодая трава, ведь этого для нас и хотели бы те, кто ушел. Возможно, они возвратились к хаосу, чтобы начать заново. Просто сделали это раньше нас.
Позвонил сосед по даче. Радостно прокричал в ухо, что отсудил страховку и нанял бригаду рабочих отстраивать дом. Заранее извинялся за шум и звал на будущее новоселье. Еще вычитал в Интернете, что на пепле лучше растет картошка.
Потом сообщение: «Мам, ты надолго?» Отвечать не стала. Пусть сюрприз будет, злорадно подумала я. А потом испугалась возможности ранних внуков и побежала домой, предвкушая неловкость. В доме стоял чесночный дух.
– Мам, мы тебе чай сделали. А Юля гренки с чесноком приготовила.
– Ты же знаешь, у меня поджелудочная разболится.
– Так ты их на масле жаришь, – возмутился сын.
– А как иначе?
Я вошла в кухню и увидела, как Юля ловко хватала выпрыгивающие из тостера куски хлеба и натирала их половинкой зубчика чеснока. Чай уже ждал на столе. Черный, без сахара, как я люблю.
– Вкуснее, чем на сковороде, – удивлялась я, наворачивая внезапный обед.
Юля улыбнулась, и я поняла, что хаос дается нам не в наказание. Если в твоей жизни что-то рушится, построй на обломках новое.
– Это кто, узнаете? – с гордостью показывала я свои фотографии в молодости. Юбка мини и колготки в сетку. Татуировки, конечно, не было, но это не значит, что не хотелось, просто семья небогатая и отец строгий. – За то, что у меня было четыре пары очков, друзья называли меня Паучихой.
УЕЗЖАЙ
Автобусы нетерпеливо пыхтели на разбитом вокзале. Остановка наша всегда как после бомбежки, но разрушил ее не упавший фугас.
Провожаемые и провожающие обнимались, старухи плакали, детей было не видать. Почти всех вывезли. Подумалось, что так же, наверное, уходил мой отец в сорок втором. Но тогда шли на войну, а сейчас от.
Я потерла больное колено, перевела дыхание. Даже таблетки мне больше не помогали, невыносимая боль стала неотъемлемой моей спутницей.
Вон он стоит, Митька, печальная каланча. Поверх моря голов его бритая, с растопыренными ушами и глазами, такими синими, что видать с другого конца вокзала. Лицо потерянное. Меня ищет.
Доковыляла до сына, сразу сделался важным, захорохорился. Пыльная спортивная сумка покоилась у него в ногах и чуть ли не трещала по швам. Брали с собой даже то, что не считалось необходимым, – ведь это кусочки дома, куда, скорее всего, никогда уже не вернешься.
– Ну приветы. Думал, не придешь, далеко же.
Я запрокинула голову, внимательно изучая лицо сына.
– Не говори глупостей. Носки взял, которые я связала?
Митька кивнул.
– А пинетки?
Снова кивнул.
– Я не знала, какой размер, сделала с мой большой палец. Если не подойдут, дай знать, я пришлю почтой новые.
На этот раз кивнул неуверенно, будто извиняясь за то, что почта осталась только в соседнем городе, а дорога туда под обстрелом. Мне стало его так жаль, даже дыхание перехватило и в груди закололо. Не трус ведь, но боится, что таким посчитают. Не трус ты, Митька, не трус. У тебя жена беременная и дочь первоклашка, к тебе вопросов нет.
Я протянула цветастный пакет, лучший из тех, что нашла дома. По дороге если порвется, новый взять неоткуда.
– Сварила тебе в дорогу яиц и курицу пожарила.
– Мам, ну куда мне целая курица? Холодильника в поезде нет.
– С соседом поделишься.
Он взял пакет с такой тоской в глазах, что я не выдержала.
– Ну-ка прекрати распускаться! К жене едешь, к семье. Паспорт получишь, найдешь работу и будешь жить по-человечески. Может, еще вернешься, когда все кончится.
За его спиной нетерпеливо прогудел клаксон автобуса. Водитель закончил перекур и собрался отчаливать, с опаской глядя на небо. Все знали, что смерть обычно приходит оттуда.
Как раз загромыхало вдали. Я заторопилась.
– Все, Митька, садись, а то без тебя уедет.
Он топтался на месте, не зная куда себя деть: то ли в автобус, то ли обратно домой.
– Уезжай, мам. Неизвестно, когда следующий поедет. На дорогах будет опасно.
– Ты же знаешь, не поеду. У меня там библиотека нечитанная, огород некопанный, есть чем заняться. Не могу я дом бросить. Да и кому я там нужна?
Митька грустно улыбнулся и поднял сумку с земли.
– Мне нужна. Люблю тебя, мам.
Сказал, быстро чмокнул в щеку и ушел, не оглядываясь.
Я кое-как добралась до скамейки и на нее рухнула. Ну вот, дождалась наконец слов любви. Мальчишки, они ведь никогда не скажут о чувствах – звезду с неба достанут, дом построят, купят новый чайник на последние деньги, но никогда, ни при каких обстоятельствах не скажут маме, что любят. А если сказал, значит, дело серьезное. Про жизнь и смерть, значит.
А дома так пусто... Без Митьки, без внуков, давно сбежавших от обстрелов. Тишина. Только я и громыхание ударов вдали.
Я уже не боюсь.
Забыв о боли в колене, побродила по крепко справленной избе, по скрипучим половицам, звучащим знакомым альтом. Провела рукой по ковру на стене, снегопадом сошли с него пылинки и заплясали в солнечном желтом луче. И запах в доме такой родной. За мутным стеклом окна сад и грядки, не предавшие в самые окаянные годы, душ, соседский забор, за которым никто не живет. Сколько радостей, сколько горестей знали эти стены, поднятые собственными руками. Каждая доска помнила мои пухлые, в веснушках, ладони и мозолистые – мужа-покойника. Свадьбы, разводы, скандалы, детский смех. А теперь тишина.
Громыхает вдали. Приближается смерть, говорит телевизор. Ладно, посмотрим, так ли ты выглядишь, смерть, как тебя малюют.
Книжный шкаф был заполнен сверху донизу, книги жмутся друг к дружке, лежат поперек пухлыми боками, подставляя солнцу корешки с золотыми буквами. Толстой, Достоевский, Бунин, Стругацкие... Одной фантастики четыре полки. Глупая бабка, все еще мечтает о полетах на другие планеты. О мире во всем мире. Я распахнула дверцы, вдохнула любимый запах пожелтевших страниц. Прикинула, что с коленом и непрочной спиной перетаскаю в подвал дня за три. Вышла неделя. За раз могла прихватить только тройку. Наконец последняя стопка легла на самый верх книжного штабеля, папка с рисунками внучки увенчала гору, крупы и макароны сложены в углу. Я без сил опустилась на раскладушку и забылась.
Среди ночи ударило. Дом затрясся, я тоже. В подвале я не знала, что там наверху, но надеялась, что стены не рухнули. Иначе придется так и прожить здесь до самого последнего часа, без тепла и света.
Щелкнула выключателем: горит. Значит, провода целы.
Высунула голову из подпола, все спокойно. Утром решилась выйти на солнце, сварить макароны. Только вскипела вода, снова ударило, совсем близко. Я даже не успела сообразить спрятаться, сразу выглянула в окно. Дым рвался в небо из развалин соседского дома. Хорошо, Фроловы уехали в самом начале, но дом их жалко. Дома для меня все равно что живые, со своими чертами и душами. Сердце стучало так оглушительно, что я боялась не услышать новый прилет. Только однажды я так испугалась: когда прибежал Митькин друг и, запыхавшись, сказал, что Митька упал у реки с обрыва и разбился о камни. А потом я увидела чертенка на улице и чуть не совершила смертоубийство. Чтобы не ходить больше в школу, ничего не придумал умнее, чем трагически умереть. Такой он у меня, фантазер.
Так шли дни, недели. В особенно тяжелое время я пряталась под землей. Сухая перловка на вкус как песок. В спокойное время я выбиралась на поверхность к плите, а то и к соседке Людке пошептаться о том, когда будет день воды.
Как праздника, ждали дождь. Ставили ведра под желоба, закрывали ведра марлей, чтобы не попали листья и ветки. А потом пили воду с металлическим вкусом. Столитровые бочки для полива имелись в каждом хозяйстве – иным летом случалась засуха. Так что от жажды мы, наверное, не помрем. Дни света бывали чаще, тогда я много читала, и ужас реальности отступал. А вот без электричества приходилось сидеть в кромешной тьме, и казалось, что так будет всегда: темнота, грохот, одиночество. Всегда заряженный телефон молчал, связи не было, но я каждый день смотрела на горящий экран: вдруг придет весточка от Митьки.
В подвале время подсказывали только наручные часы да усталость. Отвлекаясь от книг, слушала взрывы. Далекие были похожи на салют в День Победы, а близкие – на день, когда до победы еще далеко. Я могла свыкнуться с беспрестанным грохотом и опасностью, а с несправедливостью нет: где-то жизнь, движение, мир. А у меня только страх и ожидание смерти, не важно уже от чего: от войны или от старости.
Скорей бы уже отмучиться. Лучше сгинуть в одно мгновение, чем так ждать и не знать, какой будет исход. Однажды, не выдержав, в самую пальбу я нарочно вышла из дома, раскинула руки посреди двора. Вот она я, стреляйте! Довольно поиздевались. А потом глянула на свой заношенный халат, уже грязный, драный, а постирать воды жалко.
Так помирать стыдно. Пошла дальше жить.
Однажды в углу подвала что-то зашевелилось. Я не испугалась, так хотелось встретить живую душу. Через какой-то лаз пробралась ко мне беременная кошка и в тот же день окотилась. Постелила ей полотенце, приняла роды. Назвала кошку Полтавой.
С тех пор я спала спокойно. Полтава кормила котят, а я с ней вела беседы, читала ей книги вслух. Кажется, ей нравились детективы. Громыхало уже не так часто. Так мы жили пару недель.
Но однажды Полтава ушла и увела детей. Она пропала, и воздух сгустился, как перед грозой, над головой навис мрак, стало трудно дышать. Перловка зашевелилась – завелись черви; уже и не разберешь, где еда, где личинки. Из припасов остались только варенье да соленья, а мне ни сладкого, ни соленого нельзя. Для своих готовила.
И гроза ударила. Дом заходил, постанывая от боли и страха. Жаловался всеми углами. Я не знала, настоящий ли это гром или война подошла так близко. Завтра проверю, если останется что проверять.
В сердце кололо, замерзла от холодного пота, вся спина оказалась мокрая. Схватилась за грудь и обмерла. Почувствовала комок у левой подмышки. Толстый, бугристый, растущий. Война пришла откуда не ждали: битва шла не только снаружи. Долго ощупывала врага, изучала: вдруг ошибка и ничего серьезного. Но я тридцать лет отпахала врачом и не способна себя обманывать. Плохо дело.
И в то же время накрыло меня облегчение: скоро переверну последнюю страницу.
Только вот мучиться не хотелось. Не в силах терпеть, выбралась из подполья, потом из дома наружу. Пусть лучше прибьет одним махом, мне уже все равно. Халат постирала, можно и помирать. Но сначала поделиться хоть с кем-то, хоть с Людкой.
А снаружи солнце, жара, наливные яблоки. Идиллия, только птицы давно не поют. Навстречу Людка идет. Остановились пожаловаться друг другу.
– Нога болит так, что не знаю, что раньше меня доконает: прилет, рак или колено.
При слове «рак» Людка побледнела и стала расспрашивать.
– Может, это доброкачественная?
– Да кто ж его знает...
– А я на днях в поликлинику ездила, шесть часов сидела в очереди, там один врач остался. Бабы сказали, автобус завтра пойдет до границы. Кто хочет уехать, в одиннадцать пусть идет на вокзал. А потом никто не знает, когда еще будет. Может, и никогда.
– Ты поедешь? – спросила я.
– Куда мне ехать? К кому?
Людка только рукой махнула. Я глянула на молчащий в ладони телефон. Сигнал появился! А с ним и пропущенный вызов, от Митьки. И сообщение: «Мальчик. 3500. 55 см».
– Слушай, Людка, мне пора собираться.
Дома я спустилась в подвал, захватила папку с рисунками, прижалась щекой к книжной насыпи, смахнула слезу. В сумку побросала тряпья да Крапивина, очень уж любила.
Наутро села в автобус. Навстречу ехали наши. Грядущая буря поглотит мой дом вместе с библиотекой и червивой перловкой, но я уже мчалась к Митьке.
Вот он удивится.
ДЕТСТВО В ДЕВЯНОСТЫЕ
Звонил молодой, бодрый голос.
– Здравствуйте, я из службы безопасности банка. На вашем счету обнаружена подозрительная операция. Если ее совершали не вы, скажите код из смс.
– Здравствуйте. Не скажу.
Непродолжительное молчание на том конце.
– Вам жалко, что ли?
– Не жалко. Только я в девяностые росла, и однажды по глупости сказала код от подъезда, так у нас поселилось трое бездомных. Спали на лестницах, там же справляли нужду, ели крыс. Стоит упомянуть, что все лампочки в подъезде украли, а лифт не работал. Как-то раз мою подругу-первоклассницу бездомный схватил за руку и уволок в темноту. Она смогла вырваться, но что-то внутри у нее тогда оборвалось...
Собеседник помолчал, но не сдался.
– Послушайте, ваши деньги в опасности. Если не отменить операцию, есть большой риск...
– Да что вы знаете о риске? Мы сейчас детей одних не пускаем, постоянно звоним, и в гости ходить не разрешаем, пока не узнаем всю родословную друга или подруги вплоть до 1937 года. А нас в детстве просто отправляли на улицу на свой страх и риск. Все понимали, что обратно вернутся не все. Но дышать свежим воздухом надо. Помните игру «пол – это лава»? У нас такая же была, только с травой и шприцами. Если напорешься, то умрешь. Но мы и тут готовы были рискнуть.
Пауза в разговоре длилась чуть дольше.
– Давайте тогда предложу перевести деньги на безопасный счет. Так они лучше сохранятся. Мошенники постоянно придумывают новые схемы, они на обмане собаку съели!
– У моей бабушки тоже собаку съели. А голову оставили на огороде. Хорошо, что я этого почти не помню, маленькая была. Я ведь обожаю собак. А она должна была нас охранять, вот что печально.
Судя по стуку в трубке, собеседник что-то уронил. Возможно, челюсть.
– А вы откуда? – вдруг спросил он.
– Из Березовского.
– Ого. А где это?
– Крохотный городок в Кемеровской области. Полчаса пешком в длину, полчаса в ширину. А вы?
Собеседник подумал.
– Вам лучше не знать.
– Понимаю.
Оппонент прокашлялся и уже не так уверенно бросил: «Что насчет безопасного счета решили? Сохраните все деньги».
– Да какие там деньги? Кстати, вспомнилось, раз уж про детство заговорили. Приходишь в магазин с мамой: полки ломятся, пестрят, а купить ничего не можешь.
– У нас и сейчас так, – вздохнул собеседник.
– И у нас... так.
Помолчали.
– Знаете что, мы подозрительную операцию отменили. Да и не было никакой операции – наверное, ошибка системы. Вы заслужили пожить спокойно, без всяких мошенников, звонков и кодов из смс.
ГРЕНКИ С ЧЕСНОКОМ
Гренки с чесноком, ммм...
Аромат на всю кухню: ржаной, темный, с горчинкой хлеб и жгучий чеснок с маминой дачи. Вот есть такие вещи, глядя на которые, понимаешь: в мире и красота, и порядок. Кошки, например, улыбка любимого человека или гренки с чесноком.
Но это не так.
На самом деле все во Вселенной стремится к хаосу. К энтропии. Разрушению на атомы и возвращению в первозданное состояние. А знаете, что такое первозданное состояние? Хаос.
Женщинам это особенно знакомо. Гладишь каждое воскресенье одну и ту же рубашку или в сотый раз протираешь зеркало в ванной и понимаешь: энтропия. Ты делала это столько раз, и все равно твои усилия напрасны. Спустя час после уборки дома уже беспорядок, а холодильник снова пуст, хотя ты готовила буквально вчера.
А дети? Вот кто настоящие служители хаоса. При их появлении твоя жизнь разваливается на куски, ты сама превращаешься в сгусток беспокойных и вечно дерганных атомов, ходишь на школьные атомные собрания с другими неорганизованными частицами, чтобы вечером развалиться без сил на кварки.
И даже от любимых гренок с чесноком с годами начинает болеть поджелудочная. Все, приехали, стол номер пять.
В прошлом году у соседа сгорела дача. Проводка старая, коротнуло. Сосед любил смотреть телевизор, слушать радио и греть чайник в одной розетке. Сосед выбегает, руками размахивает, жена плачет. Мы вместе худо-бедно пытаемся заливать пламя водой: кто из шланга, кто из ведра. Да куда там: лето стояло жаркое, а выпито накануне много – успело разгореться вовсю, пока сообразили. Ждем пожарных.
Смотрю я, как горит дача соседа, и понимаю: вот он, хаос. Сосед столько вложил в свой участок: сил, времени, денег. А теперь его труды полыхают под вой сирен и ругань жены, а я мечтаю о том, чтобы ветер продолжал дуть в другую сторону. Так в душе человеческой, словно тучи, сталкиваются земное и возвышенное.
А на днях сын-подросток пришел домой не один. С девушкой. Если это создание можно так назвать. Юбка мини, колготки в сеточку, волосы всех цветов радуги и татуировка на бедре в виде скрученной кольцами змеи.
– Мама, это моя подруга Юля. Но друзья зовут ее Анакондой.
Вот оно, понимаю я. Все стремится к хаосу.
А еще думаю, что ж это за друзья такие: так назвать собственную подругу?
Впрочем, я давно ожидала чего-то подобного. Учеба давно не входила в круг интересов сына, начал курить, домой приходил только ночевать и попросить денег. Мы редко разговаривали. Но я находила утешение в том, что, по крайней мере, он не связался с плохой компанией. Конечно, то была хорошая мина при плохой игре.
И вот разрушение не остановить. Хаос окончательно вышел из-под контроля.
– Здрасьте, – промурлыкало создание с портаком.
Я вымучила улыбку. Невыносимо чувствовать себя лишней в собственном доме, так что я оделась и пошла прогуляться, сказав, что вспомнила о безотлагательном деле. Дом у нас в центре, подъезд выходит прямо на набережную речушки, которая уже отряхивается ото льда. Удивительно, даже такой никудышный водоем стремится к великому, к морю.
Я присела на скамейку и уставилась перед собой без всяких мыслей. Будто мое сознание разрушилось, как древняя крепость под нашествием варваров. И вот тогда я впервые со времен ушедшего детства увидела мир. Он не стремился к хаосу и разрушению. Зима закончилась, набухали почки, птицы строили гнезда. Трава пробивалась сквозь трещины на асфальте. В земле копошилась жизнь. Далеко, над простором водной дороги раздался крик. Пронзительная, радостная трель коршуна, у которого не было особых причин кричать, кроме: «Эй вы, я живой! Живой!».
Из ничего всегда вырастает что-то. Одно уходит, а другое является.
Разве что смерть близкого человека меняет все и оставляет такой хаос, после которого только выть. Но и сквозь руины когда-нибудь пробьется молодая трава, ведь этого для нас и хотели бы те, кто ушел. Возможно, они возвратились к хаосу, чтобы начать заново. Просто сделали это раньше нас.
Позвонил сосед по даче. Радостно прокричал в ухо, что отсудил страховку и нанял бригаду рабочих отстраивать дом. Заранее извинялся за шум и звал на будущее новоселье. Еще вычитал в Интернете, что на пепле лучше растет картошка.
Потом сообщение: «Мам, ты надолго?» Отвечать не стала. Пусть сюрприз будет, злорадно подумала я. А потом испугалась возможности ранних внуков и побежала домой, предвкушая неловкость. В доме стоял чесночный дух.
– Мам, мы тебе чай сделали. А Юля гренки с чесноком приготовила.
– Ты же знаешь, у меня поджелудочная разболится.
– Так ты их на масле жаришь, – возмутился сын.
– А как иначе?
Я вошла в кухню и увидела, как Юля ловко хватала выпрыгивающие из тостера куски хлеба и натирала их половинкой зубчика чеснока. Чай уже ждал на столе. Черный, без сахара, как я люблю.
– Вкуснее, чем на сковороде, – удивлялась я, наворачивая внезапный обед.
Юля улыбнулась, и я поняла, что хаос дается нам не в наказание. Если в твоей жизни что-то рушится, построй на обломках новое.
– Это кто, узнаете? – с гордостью показывала я свои фотографии в молодости. Юбка мини и колготки в сетку. Татуировки, конечно, не было, но это не значит, что не хотелось, просто семья небогатая и отец строгий. – За то, что у меня было четыре пары очков, друзья называли меня Паучихой.
УЕЗЖАЙ
Автобусы нетерпеливо пыхтели на разбитом вокзале. Остановка наша всегда как после бомбежки, но разрушил ее не упавший фугас.
Провожаемые и провожающие обнимались, старухи плакали, детей было не видать. Почти всех вывезли. Подумалось, что так же, наверное, уходил мой отец в сорок втором. Но тогда шли на войну, а сейчас от.
Я потерла больное колено, перевела дыхание. Даже таблетки мне больше не помогали, невыносимая боль стала неотъемлемой моей спутницей.
Вон он стоит, Митька, печальная каланча. Поверх моря голов его бритая, с растопыренными ушами и глазами, такими синими, что видать с другого конца вокзала. Лицо потерянное. Меня ищет.
Доковыляла до сына, сразу сделался важным, захорохорился. Пыльная спортивная сумка покоилась у него в ногах и чуть ли не трещала по швам. Брали с собой даже то, что не считалось необходимым, – ведь это кусочки дома, куда, скорее всего, никогда уже не вернешься.
– Ну приветы. Думал, не придешь, далеко же.
Я запрокинула голову, внимательно изучая лицо сына.
– Не говори глупостей. Носки взял, которые я связала?
Митька кивнул.
– А пинетки?
Снова кивнул.
– Я не знала, какой размер, сделала с мой большой палец. Если не подойдут, дай знать, я пришлю почтой новые.
На этот раз кивнул неуверенно, будто извиняясь за то, что почта осталась только в соседнем городе, а дорога туда под обстрелом. Мне стало его так жаль, даже дыхание перехватило и в груди закололо. Не трус ведь, но боится, что таким посчитают. Не трус ты, Митька, не трус. У тебя жена беременная и дочь первоклашка, к тебе вопросов нет.
Я протянула цветастный пакет, лучший из тех, что нашла дома. По дороге если порвется, новый взять неоткуда.
– Сварила тебе в дорогу яиц и курицу пожарила.
– Мам, ну куда мне целая курица? Холодильника в поезде нет.
– С соседом поделишься.
Он взял пакет с такой тоской в глазах, что я не выдержала.
– Ну-ка прекрати распускаться! К жене едешь, к семье. Паспорт получишь, найдешь работу и будешь жить по-человечески. Может, еще вернешься, когда все кончится.
За его спиной нетерпеливо прогудел клаксон автобуса. Водитель закончил перекур и собрался отчаливать, с опаской глядя на небо. Все знали, что смерть обычно приходит оттуда.
Как раз загромыхало вдали. Я заторопилась.
– Все, Митька, садись, а то без тебя уедет.
Он топтался на месте, не зная куда себя деть: то ли в автобус, то ли обратно домой.
– Уезжай, мам. Неизвестно, когда следующий поедет. На дорогах будет опасно.
– Ты же знаешь, не поеду. У меня там библиотека нечитанная, огород некопанный, есть чем заняться. Не могу я дом бросить. Да и кому я там нужна?
Митька грустно улыбнулся и поднял сумку с земли.
– Мне нужна. Люблю тебя, мам.
Сказал, быстро чмокнул в щеку и ушел, не оглядываясь.
Я кое-как добралась до скамейки и на нее рухнула. Ну вот, дождалась наконец слов любви. Мальчишки, они ведь никогда не скажут о чувствах – звезду с неба достанут, дом построят, купят новый чайник на последние деньги, но никогда, ни при каких обстоятельствах не скажут маме, что любят. А если сказал, значит, дело серьезное. Про жизнь и смерть, значит.
А дома так пусто... Без Митьки, без внуков, давно сбежавших от обстрелов. Тишина. Только я и громыхание ударов вдали.
Я уже не боюсь.
Забыв о боли в колене, побродила по крепко справленной избе, по скрипучим половицам, звучащим знакомым альтом. Провела рукой по ковру на стене, снегопадом сошли с него пылинки и заплясали в солнечном желтом луче. И запах в доме такой родной. За мутным стеклом окна сад и грядки, не предавшие в самые окаянные годы, душ, соседский забор, за которым никто не живет. Сколько радостей, сколько горестей знали эти стены, поднятые собственными руками. Каждая доска помнила мои пухлые, в веснушках, ладони и мозолистые – мужа-покойника. Свадьбы, разводы, скандалы, детский смех. А теперь тишина.
Громыхает вдали. Приближается смерть, говорит телевизор. Ладно, посмотрим, так ли ты выглядишь, смерть, как тебя малюют.
Книжный шкаф был заполнен сверху донизу, книги жмутся друг к дружке, лежат поперек пухлыми боками, подставляя солнцу корешки с золотыми буквами. Толстой, Достоевский, Бунин, Стругацкие... Одной фантастики четыре полки. Глупая бабка, все еще мечтает о полетах на другие планеты. О мире во всем мире. Я распахнула дверцы, вдохнула любимый запах пожелтевших страниц. Прикинула, что с коленом и непрочной спиной перетаскаю в подвал дня за три. Вышла неделя. За раз могла прихватить только тройку. Наконец последняя стопка легла на самый верх книжного штабеля, папка с рисунками внучки увенчала гору, крупы и макароны сложены в углу. Я без сил опустилась на раскладушку и забылась.
Среди ночи ударило. Дом затрясся, я тоже. В подвале я не знала, что там наверху, но надеялась, что стены не рухнули. Иначе придется так и прожить здесь до самого последнего часа, без тепла и света.
Щелкнула выключателем: горит. Значит, провода целы.
Высунула голову из подпола, все спокойно. Утром решилась выйти на солнце, сварить макароны. Только вскипела вода, снова ударило, совсем близко. Я даже не успела сообразить спрятаться, сразу выглянула в окно. Дым рвался в небо из развалин соседского дома. Хорошо, Фроловы уехали в самом начале, но дом их жалко. Дома для меня все равно что живые, со своими чертами и душами. Сердце стучало так оглушительно, что я боялась не услышать новый прилет. Только однажды я так испугалась: когда прибежал Митькин друг и, запыхавшись, сказал, что Митька упал у реки с обрыва и разбился о камни. А потом я увидела чертенка на улице и чуть не совершила смертоубийство. Чтобы не ходить больше в школу, ничего не придумал умнее, чем трагически умереть. Такой он у меня, фантазер.
Так шли дни, недели. В особенно тяжелое время я пряталась под землей. Сухая перловка на вкус как песок. В спокойное время я выбиралась на поверхность к плите, а то и к соседке Людке пошептаться о том, когда будет день воды.
Как праздника, ждали дождь. Ставили ведра под желоба, закрывали ведра марлей, чтобы не попали листья и ветки. А потом пили воду с металлическим вкусом. Столитровые бочки для полива имелись в каждом хозяйстве – иным летом случалась засуха. Так что от жажды мы, наверное, не помрем. Дни света бывали чаще, тогда я много читала, и ужас реальности отступал. А вот без электричества приходилось сидеть в кромешной тьме, и казалось, что так будет всегда: темнота, грохот, одиночество. Всегда заряженный телефон молчал, связи не было, но я каждый день смотрела на горящий экран: вдруг придет весточка от Митьки.
В подвале время подсказывали только наручные часы да усталость. Отвлекаясь от книг, слушала взрывы. Далекие были похожи на салют в День Победы, а близкие – на день, когда до победы еще далеко. Я могла свыкнуться с беспрестанным грохотом и опасностью, а с несправедливостью нет: где-то жизнь, движение, мир. А у меня только страх и ожидание смерти, не важно уже от чего: от войны или от старости.
Скорей бы уже отмучиться. Лучше сгинуть в одно мгновение, чем так ждать и не знать, какой будет исход. Однажды, не выдержав, в самую пальбу я нарочно вышла из дома, раскинула руки посреди двора. Вот она я, стреляйте! Довольно поиздевались. А потом глянула на свой заношенный халат, уже грязный, драный, а постирать воды жалко.
Так помирать стыдно. Пошла дальше жить.
Однажды в углу подвала что-то зашевелилось. Я не испугалась, так хотелось встретить живую душу. Через какой-то лаз пробралась ко мне беременная кошка и в тот же день окотилась. Постелила ей полотенце, приняла роды. Назвала кошку Полтавой.
С тех пор я спала спокойно. Полтава кормила котят, а я с ней вела беседы, читала ей книги вслух. Кажется, ей нравились детективы. Громыхало уже не так часто. Так мы жили пару недель.
Но однажды Полтава ушла и увела детей. Она пропала, и воздух сгустился, как перед грозой, над головой навис мрак, стало трудно дышать. Перловка зашевелилась – завелись черви; уже и не разберешь, где еда, где личинки. Из припасов остались только варенье да соленья, а мне ни сладкого, ни соленого нельзя. Для своих готовила.
И гроза ударила. Дом заходил, постанывая от боли и страха. Жаловался всеми углами. Я не знала, настоящий ли это гром или война подошла так близко. Завтра проверю, если останется что проверять.
В сердце кололо, замерзла от холодного пота, вся спина оказалась мокрая. Схватилась за грудь и обмерла. Почувствовала комок у левой подмышки. Толстый, бугристый, растущий. Война пришла откуда не ждали: битва шла не только снаружи. Долго ощупывала врага, изучала: вдруг ошибка и ничего серьезного. Но я тридцать лет отпахала врачом и не способна себя обманывать. Плохо дело.
И в то же время накрыло меня облегчение: скоро переверну последнюю страницу.
Только вот мучиться не хотелось. Не в силах терпеть, выбралась из подполья, потом из дома наружу. Пусть лучше прибьет одним махом, мне уже все равно. Халат постирала, можно и помирать. Но сначала поделиться хоть с кем-то, хоть с Людкой.
А снаружи солнце, жара, наливные яблоки. Идиллия, только птицы давно не поют. Навстречу Людка идет. Остановились пожаловаться друг другу.
– Нога болит так, что не знаю, что раньше меня доконает: прилет, рак или колено.
При слове «рак» Людка побледнела и стала расспрашивать.
– Может, это доброкачественная?
– Да кто ж его знает...
– А я на днях в поликлинику ездила, шесть часов сидела в очереди, там один врач остался. Бабы сказали, автобус завтра пойдет до границы. Кто хочет уехать, в одиннадцать пусть идет на вокзал. А потом никто не знает, когда еще будет. Может, и никогда.
– Ты поедешь? – спросила я.
– Куда мне ехать? К кому?
Людка только рукой махнула. Я глянула на молчащий в ладони телефон. Сигнал появился! А с ним и пропущенный вызов, от Митьки. И сообщение: «Мальчик. 3500. 55 см».
– Слушай, Людка, мне пора собираться.
Дома я спустилась в подвал, захватила папку с рисунками, прижалась щекой к книжной насыпи, смахнула слезу. В сумку побросала тряпья да Крапивина, очень уж любила.
Наутро села в автобус. Навстречу ехали наши. Грядущая буря поглотит мой дом вместе с библиотекой и червивой перловкой, но я уже мчалась к Митьке.
Вот он удивится.
ДЕТСТВО В ДЕВЯНОСТЫЕ
Звонил молодой, бодрый голос.
– Здравствуйте, я из службы безопасности банка. На вашем счету обнаружена подозрительная операция. Если ее совершали не вы, скажите код из смс.
– Здравствуйте. Не скажу.
Непродолжительное молчание на том конце.
– Вам жалко, что ли?
– Не жалко. Только я в девяностые росла, и однажды по глупости сказала код от подъезда, так у нас поселилось трое бездомных. Спали на лестницах, там же справляли нужду, ели крыс. Стоит упомянуть, что все лампочки в подъезде украли, а лифт не работал. Как-то раз мою подругу-первоклассницу бездомный схватил за руку и уволок в темноту. Она смогла вырваться, но что-то внутри у нее тогда оборвалось...
Собеседник помолчал, но не сдался.
– Послушайте, ваши деньги в опасности. Если не отменить операцию, есть большой риск...
– Да что вы знаете о риске? Мы сейчас детей одних не пускаем, постоянно звоним, и в гости ходить не разрешаем, пока не узнаем всю родословную друга или подруги вплоть до 1937 года. А нас в детстве просто отправляли на улицу на свой страх и риск. Все понимали, что обратно вернутся не все. Но дышать свежим воздухом надо. Помните игру «пол – это лава»? У нас такая же была, только с травой и шприцами. Если напорешься, то умрешь. Но мы и тут готовы были рискнуть.
Пауза в разговоре длилась чуть дольше.
– Давайте тогда предложу перевести деньги на безопасный счет. Так они лучше сохранятся. Мошенники постоянно придумывают новые схемы, они на обмане собаку съели!
– У моей бабушки тоже собаку съели. А голову оставили на огороде. Хорошо, что я этого почти не помню, маленькая была. Я ведь обожаю собак. А она должна была нас охранять, вот что печально.
Судя по стуку в трубке, собеседник что-то уронил. Возможно, челюсть.
– А вы откуда? – вдруг спросил он.
– Из Березовского.
– Ого. А где это?
– Крохотный городок в Кемеровской области. Полчаса пешком в длину, полчаса в ширину. А вы?
Собеседник подумал.
– Вам лучше не знать.
– Понимаю.
Оппонент прокашлялся и уже не так уверенно бросил: «Что насчет безопасного счета решили? Сохраните все деньги».
– Да какие там деньги? Кстати, вспомнилось, раз уж про детство заговорили. Приходишь в магазин с мамой: полки ломятся, пестрят, а купить ничего не можешь.
– У нас и сейчас так, – вздохнул собеседник.
– И у нас... так.
Помолчали.
– Знаете что, мы подозрительную операцию отменили. Да и не было никакой операции – наверное, ошибка системы. Вы заслужили пожить спокойно, без всяких мошенников, звонков и кодов из смс.