ЧЕРЕПАНОВА Агата Константиновна родилась 13 мая 1999 года в Кемерове. Учится в КемГУ на направлении «Журналистика». Лауреат первого регионального молодежного литературного фестиваля-конкурса «Оперение». Живет в Кемерове.
ПАСЫНКИ АГАСФЕРА
Повесть-сказка в декорациях жизни
Маме. Назе и Ромке. Ночлежке
Часть I. Мятлик
– Максим Олегович! – Катюшка глядела на него умоляюще, как на санинспектора; дешевая тушь грозила вот-вот расплыться от подступающих слез. – Уходите отсюда! Ну что вы как маленький? У нас вон уже трое с кассы сбежали, ругались на нас «блоховником», не разгоняйте покупателей!
Шереметьев с досады чуть не сплюнул на кафельный пол. Удержал его лишь взгляд «доброго молодца» в черной униформе, из-под воротника которой потно поблескивала золотая цепь. Такой добродей после плевка и слова сказать не даст – точно, швырнет его вниз по ступенькам. Еще и пнет, как пить дать. Как тут не пнуть – пинают же детишки к мусорным бакам негодный прогнивший матрас, обделанный котом.
А он, Мятлик-Шереметьев, с таким свалочным матрасом уже почти сросся. И то правда: пришел мусорный мешок просить маслица горшок...
Остается только жалобиться девчонке. И надеяться, что трехлетняя вонь людской доброте не помеха.
– Дочурка. – Кривопалая рука с ногтями нерадужных цветов (от сизого до темно-желтого) легла на зеленоватый ватник, под которым, наверное, пряталось сердце. – Одолжи для сугреву, по старой памяти! Там всей цены – сотенка, у тя крабик для волос столько не стоит! Я ж тебя, зассыху, на коленках держал! Закоченею – никто не взглянет! Отжалей пол-литру, Катька, имей совесть!
Катя покраснела, как акционный помидор, и спрятала круглую мордашку в ладонях. Зато «добрый молодец» смущением не страдал; бодро швыркнув носом, он подвалил к Мятлику и спросил:
– Дед, ты по-хорошему отсюда сдристнешь?
После чего, не дав и секунды на ответ, хватанул Шереметьева за шкирку и поволок к дверям.
Ворот свитера передавил Мятлику расчесанный накануне чирей и удавкой захлестнул глотку. Не помня себя, он сперва захрипел, а потом с нежданной злостью, брызгая слюной и заглушая магазинное радио, заорал:
– Тварюка ты, Катюха! Гадина подколодная! Чтоб ты подохла! Чтоб вы все здесь подохли!
Старческий визг, злой, фальшивый и страшный, заставил чуть ли не весь торговый зал обернуться к пятой кассе. Но ненадолго – благодаря бдительности и ответственности охраны.
– Пшел отсюда на ... урод, а то ментов вызову, – лениво предложил «добрый молодец», вопреки ожиданиям не швырнув, а аккуратно поставив Мятлика на нижнюю ступеньку лестницы. – Разорался, бомжара, мать твою...
За спиной охранника Катя, шмыгая от жалости к самой себе, принялась отбивать кому-то покупки.
* * *
Дед Мятлик, когда-то все-таки бывший Максимом Олеговичем, получил свой свалочный матрас и тягу к «сугреву» так же, как многие. На шестом десятке, уже будучи вдовцом и уважаемым слесарем, он решил получить новое образование и податься в «ландшафтные архитекторы». Ботаникой Шереметьев интересовался еще с детства, но родители умерли рано, а ораву младших братьев и сестер биологу не прокормить. А тут на старости лет и мечту можно исполнить, и работа прибыльная. Авось, мечтал дед Максим, отсрочу пенсию на десяток лет, а там еще куплю домишко с палисадником, тепличку выстрою...
Хоть Шереметьев и поступил на заочное, сбыться палисаднику было не суждено: младший брат, Игорек, женился на молодой официантке, после чего и попросил брата поручиться за него в банке. У Игоря вроде как тоже была мечта о домике, да и детей не поздно было заводить...
А что же, подумал Максим, я – ему, он – мне.
Так и получилось. Игорю, решившему кредит не возвращать, достались деньги, Максиму – долги. Что было дальше, угадать несложно: квартира в счет задолженности, поиск внезапно исчезнувших в трудную минуту братьев-сестер, подворотня, бутылка, картонка, матрас.
Перед сном, будто вместо молитвы, Шереметьев иногда нашептывал названия газонных трав, которые видел за день. Он и сам не понимал зачем – вроде как надеялся, что это ему еще пригодится. Из-за таких ботанических молитв бомжи и называли его Мятликом. То ли потому, что мятлик везде растет и никому даром не нужен, то ли оттого, что у Шереметьева рожа помятая.
* * *
Выйдя из гастронома, Шереметьев сплюнул-таки накопившуюся слюну. Слезы тоски и досады мешались у него со слезами старости, застилая глаза.
– Дурища, мать ее... Тварюка... – упрямо бормотал Мятлик, ступая по жухлой траве (овсяница овечья, засухоустойчивая), перемешанной с кашей из истлевших листьев и окурков.
Старик отгонял от себя бесполезные, страшные мысли, но те не желали никуда деваться.
Вот он – седобородый, весь в колтунах и фурункулах, с торчащим по ветру синим носом. А вот тротуар – выглаженный асфальтоукладчиком, прибранный дворниками. А вот хрущевка пятиэтажная – разрисованная баллончиками, зато с пластиковыми окошками, а на окошках тех – шторки в горошек и алоэ в горшочке.
Впервые он здесь лишний, будто вошь на немецком паркете? Да нет, не год и не два уже. Вот только ни разу до того, даже вусмерть нажравшись, не впадал Шереметьев в такое буйство, как сейчас, – видя глупую, размалеванную Катьку, которой не надо думать, чем бы ночью согреться... Слыша, как сморкается в ладонь охранник – и никто не отворачивается, морща нос. Чувствуя, как глотку захлестывает нестираный свитер (и не приведи дьявол вспомнить, как часто, тщательно стирал ты вещи дома)...
А что же, старый пень, разве не заслужил ты этого? Ведь мог же выбрать... Ведь есть же выходы... А ты, бомжара, сам сдался, сам такую жизнь предпочел. А как только заорал, брызгая слюнями, на приличных людей – сам же окончательно и перестал быть человеком. Поделом куску зассанного матраса...
– Ну и что ж, разве ж я один такой? – бормотал старик, подныривая под крохотную каменную арку. – Разве ж я первый? Со всеми так... У всех дерьмо в жизни... Я ж не убил никого... А кто убил – тот вон, человек! Бьет кралю свою, на мать-старуху глотку дерет – и все равно человек, и никто нос не воротит...
Потому что форму держат, скрипуче нашептывал внутренний голос. Даже если внутри и не человек – снаружи брит, мыт да одет. Встречают по одежке, а тебя, пьянчугу, по уму из приличного общества-то и выпроводили...
За поволокой слез и дурными стариковскими переживаниями Мятлик едва не пропустил нужный поворот. Выйдя к частному сектору, он торопливо проковылял к новостройкам под грохот мимоезжего поезда и остановился аккурат напротив брошенной горы кирпичей, бетонных блоков и люка теплотрассы. От дальнего блока в сгущающейся темноте вился колечками дымок: значит, Шереметьева уже ждали.
– Че, деда Макс, не нашел ниче?
Валера, закутавшись в проеденный молью плед, хлюпал носом – почти как давешний охранник. Тонкие пальцы подрагивали в такт порывам ветра вместе с намотанным на них бинтом. Ушастый, остроносый, худой, Валерка (по несуществующему паспорту – Артем) был похож на подростка; между тем на днях ему минуло тридцать. Мятлику подумалось, что, должно быть, детдомовцы так до конца и не вырастают; они дикие, привыкшие к любому подвоху, по-своему мудрые волчата – но все-таки щенки.
– Валерик, мать твою, какой я тебе деда?– цыкнул Шереметьев, доставая из-под ватника пакет подплесневевших сухарей и пачку сосисок – явную ветераншу по меньшей мере двух войн. – Без пузыря сегодня, как не околеем – не знаю...
– Согреемся и без алкоголя, Максим Олегович, – из-под дырявого спальника, скалой торчащего около костерка, подала голос Зилмат. – Будем наконец приличными людьми. Растопим бочку.
Узбечка-филолог без капли акцента, не больше пяти месяцев валандающаяся по свалкам, была ношей, которую Валера и Мятлик смиренно волокли за собою из остатков человеческих чувств. Так бы старуха давно померла – костлявая, и в чем только душа держится? Другие бомжи, по преимуществу славяне, частенько называли Зилмат Алиевну Кикиморой – за глаза и даже в лицо. Та держалась достойно – не отбрехивалась, но и не подыгрывала. Про себя Мятлик и Валера решили, что если Зилмат Алиевна и кикимора, то наверняка какая-нибудь аристократическая – с длинными тонкими пальцами, соболиными, хоть и обеленными перхотью, бровями и острыми скулами, прячущимися под намотанными в несколько слоев кусками простыни.
– Алиевна, святая ты простота! – сплюнул Шереметьев. – «Без алкохоля» она! Ветки сырые, а на свалке сейчас Дмитрич с мужиками – поколотят, если полезем! Бочку-то, слышь, топить чем будем? Манной небесной?
Зилмат Алиевна терпеливо промолчала. А вот источник манны неожиданно отозвался.
Из окна четвертого этажа вылетел, кувыркаясь в воздухе, и бухнулся на землю двадцатилитровый пакет скомканной бумаги.
Часть II. Валера
Отсыревший коробок спичек, оказавшийся к тому же пустым, отправился в траву. Пустая зажигалка с ободранной наклейкой – туда же. Поверх всего Валера высморкал содержимое носа и продолжил копаться в пакете своими пиявочными, дрожащими пальцами.
– Вот это дело я уважаю.
Отбирая ветки посуше, Мятлик кидал их на дно здоровенной подкопченной и поржавевшей бочки. Пришел он с каким-то перекошенным, унылым хлебалом, а взялся за работу – и все, закайфовал, залыбился сразу, Валерка такое сразу замечал. Дед Максим всегда рукастым был, чем окружающих и спасал.
– Выкинут мусор прям под окно – и им быстро, и нам есть где порыться! Правда, чего я не пойму – так это того, на кой ляд ты, Алиевна, придумала нам потом остатки выбрасывать? Что, если домашние свинячат, так это мы за ними прибирать должны? Тоже мне, санитары леса!
– Ну что же вы, Максим Олегович! – Кикимора погрозила ему длиннючим, что твоя указка, пальцем. – Хотя бы себя уважать надо, если не окружающих. Да вы и сами ругаетесь, когда иголки от шприцев на обочине видите.
– Потому что торчи – дуралеи! – Мятлик хрустнул особо неподатливой веткой. – Они мало того что дерьмом ядовитым вокруг раскидываются, так еще и превращают себя в нелюдей придурошных! Пузырь-то хоть потроха согреет, а наркота че? На хрена колоться, вот что мне объясни, Зилмат Алиевна!
– От реальности они сбегают, дядь Макс, – пробормотал Валера, заводя руки за спину и отступая на пару шагов. – Жизнь – она, того... Не айс... Тяжелая... – Он помолчал секунду, копаясь в многочисленных карманах джинсов, и поспешно добавил: – Ну, дураки, что, блин, сказать! Теть Зиля, давайте бумажку, холодрыжно, а я спичку нарыл!
– Постойте, Артем. – Зилмат поправила на носу толстые и круглые, как ломтики колбасы, очки и почти с нежностью разгладила тетрадный листочек. – Дайте хоть минутку, чтобы дочитать, очень уж интересно написано. Любопытный он, должно быть, юноша, этот «V»... Да, почерк очевидно мужской...
– Тетя Зиля! – обалдел Валера, машинально сунув длинную каминную спичку за ухо. – Че вы как дура себя ведете?! Мы тут, пока вы свои писульки читаете, околеем!
– Валерик, поимей к даме уважение! – сердито рявкнул Мятлик и тут же напустился на Зилмат: – А ты, Алиевна, чего, учительскую карьеру вспомнила? Так ставь пятерку и кидай в бочку это сочинение!
С достоинством выслушав и проигнорировав обе реплики, Зилмат Алиевна распрямила спину, даже с учетом намотанных тряпок вмиг став тонкой, как игла, и негромко продекламировала:
– «Человек – это мера всего! – Арсеньев выпятил пузико щитом, наклоняясь над Верой и потряхивая макаронинами усов. – И даже более чем мера – форма для всего, что его окружает. Даже собака станет человечной в наших глазах, когда мы решим, что она улыбается, радуется нам... Но собака не решает за других зверей, принадлежат ли они к ее роду и племени. А вот человек сам определяет, кто подобен ему, а от кого он отвернется...»
Философский нудеж прервал Шереметьев, как-то незаметно придвинувшийся к бочке и, видно, вдохнувший немного пепла – так сильно он закашлялся-заперхал, пряча лицо в красных лапищах.
Пальцы-щупальца Валеры выгребли из разорванного мешка пару комков бумаги. От неловкого движения грязный бинт начал спадать; выронив листки, парень поспешно натянул его обратно и принялся потуже завязывать.
– Слышь-ка, Валерик, ты классиков не оскорбляй! Мы с тобой хоть и физики, а лирика людям тоже не просто так дана! – заметил Мятлик, копаясь в пустотелом ржавом корпусе стиральной машины. – Да и ты, когда у тебя твоя тоска зеленая начинается, сам аккурат Лермонтовым становишься! «Все мы в этом мире тленны»...
Валера промолчал, покрепче завязывая бинт. С дедой Максом спорить было себе дороже: отвесит подзатыльник, невзирая на заслуги, или хуже того – оборжет с ног до головы. Как вредный хрыч тогда хохотал над его, Артема, нищенской легендой про потерянный билет из Санкт-Петербурга в Ленинград! Кто ж знал, что это один и тот же город? Им в детдоме таких тонкостей не объясняли! Как и некоторых других –например, как жить и кем работать, когда даже имя свое написать нормально не можешь.
Мятлик меж тем, усердно сопя, скидывал в бочку желтые тетрадные листки – явно не те, что пару часов назад послали им небеса (точнее, окна десятиэтажки). Закончив рвать смутно знакомую Валерику книжицу, он уселся на выуженную из-за стиральной машинки картонку и принялся потрошить окаменелым ногтем пачку сосисок.
Недоуменный взгляд Валеры дед заметил только через пару минут:
– Че стоишь-то? Ты вон, это... Поджигай давай! А Алиевна нам энту сказку прочитает, верно говорю?
– С удовольствием, Максим Олегович!
Зилмат расправила и отложила очередную пронумерованную страницу. Опытные руки учительницы упорядочивали обрывки текста со скоростью хорошего станка.
– Но не могу не заметить, что процитированное вами ранее стихотворение написал Есенин.
– Да тьфу на тебя! – ухмыльнулся Мятлик, разламывая сосиску на части ногтями. – Училка – она и есть училка... Читай давай, а то Валерка затоскует вконец.
* * *
Артем Валерьев был из той породы детдомовцев, которым совершенно плевать и на биологических, и на приемных родителей – да и на любых людей вообще. Своей единственной страстью – авиамоделированием – он был увлечен так безоглядно, что интернатовский психолог не меньше трех раз отмечал в его карточке подозрение на аутизм.
Интуиция у психолога имелась, а вот квалификация подкачала. Валера и вправду был психически нездоровым ребенком. Маниакально-депрессивный психоз, впрочем, детям ставили редко – особенно если не знали, что проявляется он не в становлении маньяком, а в чередовании настроения. Неделями Артемка мог практически не спать, доделывая из фанеры венгерский военный вертолет, а потом лежать недвижимо почти месяц, кое-как впихивая в себя еду.
Стать профессиональным авиаинженером не вышло: в восемнадцать Валера читал медленнее некоторых первоклассников, а писал даже не куриным – цыплячьим почерком. Да и поучишься тут, когда кругом в один момент куча соблазнов (девушки! алкоголь! друзья!), а в другой – сплошные разочарования («стервы... ссанина... предатели»).
И поэтому Валерьев уже почти девять лет был профессиональным нищим.
Его гастроли включали в себя не меньше семи городов, пять поселков городского типа, шестнадцать полустанков и бесчисленное множество городских и деревенских магазинов. Он был ветераном Афганистана и Ирака одновременно, смертельно болел восемью доказанными наукой и двумя вымышленными болезнями; его семейные трагедии растрогали бы любого шекспировского героя, а количество утерянных билетов могло заставить любого железнодорожного магната схватиться за сердце.
В периоды маний Валерка и его друзья жили за его счет; когда приходили депрессии, многие бросали Артема – и он не винил их, на обвинения просто не было сил. Ну, выжил же в итоге как-то...
А вот дед Максим его однажды не бросил. Выходил, как младенца. С тех пор так друзьями и жили; потом бабушку Зилмат подобрали...
Ни Шереметьев, ни Зилмат Алиевна, впрочем, пока не знали, что уже пару недель Валера, минуя вокзал и поминутно озираясь, уходит ранним утром в одну развалюху частного сектора. Там его ждут. Там у него есть важная работа и очень, очень ценная зарплата.
* * *
Недописанный роман, как ни странно, и правда оказался сказкой – точнее, как выразилась Зилмат Алиевна, «произведением магического реализма». Профессор Арсеньев, рассуждавший о человеческой сущности, оказался драконом в людском обличье – не злым, просто слегка уставшим от жизни. Его ассистентка Вера, которой Арсеньев рассказывал о живущих рядом с человечеством волшебных существах, вначале искренне презирала всех лиц кавказской национальности. Потом с той же уверенностью невзлюбила оборотней: по мысли автора, «Верочка была из той породы людей, которым для полного счастья смертельно необходимо кого-то ненавидеть, презирать, называть ущербными и исключать из общества».
Потом в жизни Арсеньева появился паренек Максимка (пару минут Зилмат и Валера по-детски похихикали над этим совпадением; Шереметьев ворчал, но тоже улыбался). Вдохновенный и наивный, он стал другой крайностью и дал шанс на искупление прохвосту-оборотню по имени Зигурд, который и взял паренька в заложники. Для его спасения нужно было за жалких три дня раскрыть всему человечеству правду о мире Существ.
Как назло (и как обычно), повествование обрывалось на самом интересном моменте, когда у Арсеньева как раз получалось убедить Веру в том, что некоторые нелюди «более человечны, чем сами люди», – и добиться от нее обещания помочь в исполнении «изощренного драконьего плана». В чем этот план заключался, таинственный «V» то ли не придумал, то ли не успел записать до тяжелого удара по вдохновению неким творческим кризисом.
Вдобавок к этому, прочитав последние строки, Кикимора растерянно поводила по странице взглядом и как-то странно побледнела, будто бы случайно прикрыв узкие губы ладонью. Валера предпочел списать это на усталость: все-таки читать на осеннем холоде целую ночь было дурацкой идеей.
– Шахерезада ты наша, – умиленно выразился Мятлик, накрывая закемарившую Зилмат глянцево-розовым детским пуховиком с пятнами плесени.
Валерьев шмыгнул носом и третий раз за минуту попытался насухо протереть покрасневшие глаза. Слезы возвращались почти сразу, и парень раздосадованно пробурчал:
– Вот уж точно! Детские сказки какие-то, блин... Ну, дался ей этот роман, книго... это... филка, тоже мне...
– А кто сидел в момент погони Арсеньева за вором с открытой нараспашку варежкой? У тя в пасти после этого, поди, скворечня образовалась! – ехидно кашлянул Шереметьев, бросая в костер последние листочки старой, неписательской тетради. (На просвете был виден почерк писавшего, напоминавший то ли арабскую вязь, то ли кардиограмму.) – А над шуткой про домашнего оборотня хохотал так, что на нас тетка с третьего этажа матом наорала. В три часа, мать ее, ночи!
– Ну блин, да, смешно было! – Валера невольно расплылся в улыбке. – Домашний оборотень волком не бывает, только собакой... А эта лахудра, блин, сама как болонка-перевертыш! Так и лаяла!
– Да чего бы не полаять на бездомных тварей-то? – Лицо Мятлика за полсекунды постарело, превратив веселые морщинки в шрамы дряхлости. – Беспризорную псину поневоле обойдешь или пнешь для острастки, мало ли че учудит. Своя шкура – она завсегда дороже; и жалко зверюшку, а кто ж знает, че у ней в мозгу творится... Тяпнет еще, бешеная...
Замолкнув, Шереметьев кинул в бочку обложку, и только тут Валера вспомнил, где он видел эту тетрадь – уже полностью сожженную.
– Дед, ты на голову жукнулся?! Это ж, ять, твои универские писульки были! – Артем осекся, понимая весь идиотизм фразы (сдались старику вузовские тетрадки!), но упрямо продолжил: – Ты ж их каждый месяц перечитывал, е! Говорил, когда, блин, вернешься в университет, в люди выбьешься, и некрасиво, блин, будет простые вещи не помнить! Сожгли бы этот романчик хренов, хорошо бы, блин, горел!
Заткнулся он только в тот момент, когда понял, что Шереметьев его не слушает, подслеповато щурясь на темные провалы окон десяти-этажки.
– Деда Макс, ну ты че раскис-то... Ну че, ну дед...
– Ты не ори, молодежь, не буди бабку Зилю, – тоскливо отмахнулся Мятлик, будто только что услышал ругань товарища. – Ну какой уже из меня ботаник? В люди выбиться... Устал я от всего этого. Пошли-ка на боковую, Валерик. Пошли.
Ворочаясь на картонке и потирая ноющие запястья, Артем Валерьев все ждал, пока дед начнет привычно читать свою ботаническую молитву про полевицу, райграс и клевер...
Но в итоге заснул, так и не дождавшись.
* * *
Наутро выяснилось, что Кикимора пропала.
Валера, впрочем, с досады выразился иначе, предположив, что пожилая дама... сошла с ума, черт подери, и куда-то... отлучилась. Однако куда крепче этих выражений оказался Мятликов подзатыльник – поэтому поиски все-таки пришлось начать. Зарябили в глазах привычные места: мусорки, арки, дворы, стоянки, аллеи.
Вымоченную в утренней мороси записку со словами «Скоро вернусь» они нашли, только вернувшись к бочке «на перекур» – буквально и фигурально. Валерик хорошо поставленным драматичным голосом стрельнул у какого-то работяги-узбека пару сигарет: «У нас с дедом на лечение бабуленьки все денежки, блин, уходят, а подымить хоцця, сил нет!» Дымя и молча костеря сбрендившую старую узбечку, они даже не заметили, как на обшарпанной крышке теплотрассы появился гость.
– Че, мужики, бабку свою ищете?
Удобно устроившийся на теплом люке Ванятка, он же дурной дед Петрович, приветственно помахал грязной культей. Знающий правила жизни Мятлик с тяжким вздохом выудил из кармана половину сосиски и протянул инвалиду недокуренную сижку.
– В рощинскую ментовку карга поперлась, –довольно хихикнул Ванятка, затянувшись «Явой». – От дурища, ять, скажите? Говорила, мол, кто-то там в беде, спасать надо... Ее б кто от ее мозгов дурных спас! Ну и то: посидит в обезьяннике, в тепле... Ты куда рванул, братан?
Валерик, выронив бычок, обалдело посмотрел в спину бегущему Шереметьеву. Потом сплюнул, надвинул на затылок капюшон, развернулся и пошел следом.
Часть III. Кикимора
Если в окопах не бывает атеистов, то среди живущих у свалок нет ни одного верующего.
По крайней мере, в любого бога из известных, в сверхъестественных духов, в карму и в судьбу Зилмат Алиевна не верила. А вот в могуществе правоохранительных органов почему-то была убеждена со всей ревностностью. По крайней мере, в их правое дело она верила уж точно сильнее, чем лейтенант Дробов Е. Г., уныло крутящий между пухлыми пальцами желто-синюю шариковую ручку.
– Вы поймите меня правильно, лейтенант. – Она говорила размеренно и спокойно, будто диктуя первоклашкам Паустовского, и совершенно не обращала внимания на сморщенный нос и взгляд исподлобья. – Я от вас не требую, чтобы вы мне по почерку нашли человека. Я знаю этаж, нужно всего лишь пройтись по квартирам и выяснить, кто выбросил этот текст.
– Вам на кой ляд он сдался?
В дверной проем лениво заглянул усатый полицейский. Из-под его полурасстегнутой форменной рубашки проглядывала лямка майки-алкоголички.
– Вы что, его безумная фанатка? Жениться... В смысле, замуж за него удумали? Так возраст уже, поди, не тот!
– Да, мы с большим удовольствием читали его тексты, – с достоинством подтвердила Зилмат Алиевна, поправляя намотанные на шею лоскуты. – Но дело совсем не в этом. Боюсь, что с ним может вскоре приключиться большая беда. Могу я сразу написать заявление?
Усач и лейтенант обменялись ехидными взглядами.
– Ну, тетя, ты совсем с дуба рухнула! – с восторгом заявил Дробов, подпирая кулаком щеку. – Ты че, угрожать ему пришла? Вот те нате, еж в томате! Слыхал, Васильев? Бомжиха писателя пришить обещается, просит, чтоб мы его ей нашли и под нос на блюдечке сунули!
– Молодой человек, не грубите, пожалуйста, – тихо попросила Зилмат, слегка сгорбившись. – Я помочь хочу. Какие в моем возрасте убийства?
Лейтенант, впрочем, уже совсем не слушал ее и вдохновенно излагал свои догадки ржущему в голос Васильеву:
– Прикинь себе, он, поди, ей денежку подал, а она и подумала, что писака в нее втюрился! А потом увидела его с молодой, так и решила из ревности убить! Вот твоему свояку и сюжетец для газеты, смотри, че придумал!
Зилмат Алиевна тяжело вздохнула, покачивая головой, и сложила столь взволновавший ее листочек вдвое, чтобы легче было положить за пазуху. Похоже, придется идти в дальнее, большое отделение полиции, где ее беспокойство непременно будет услышано. Это только здесь служители закона высмеивают пришедших к ним пожилых дам! На Гвардейской – не зря ведь такое название у улицы! – и офис больше, и люди спокойнее, и даже металлоискатели есть. Уж там-то...
– Слышь, бабка. – Дробов мрачно прервал раздумья Зилмат, привстав и опершись на заваленный папками стол. – А твой писатель, часом, не на Толстого обитает? Не в одиннадцатом доме?
– Именно! – без всякой задней мысли кивнула женщина и даже улыбнулась: – Неужели вы все-таки поняли, насколько важно...
– Все мы поняли, – посмурнел лейтенант. –Значит, вот кто у нас из квартир ноутбуки тащит. И сколько вас там, бомжей-чуркобесов?! А?! Ну-ка, колись, старуха!
– Молодой человек, у меня сын в вашем возрасте таких высказываний себе не позволял.
Зилмат Алиевна попыталась было встать, но Дробов бухнул кулаком по бумагам так, что и стол, и кривой стеллаж с папками и грамотами, и даже кружка в руке усача Васильева мелко, испуганно задрожали.
– Че ты мне сыном тычешь, старая?! Отвечай, куда ноутбуки сбывала!
Серьезное лицо полицейского походило на сдувшийся футбольный мяч, сплюснутый и измятый. Но глаза его улыбались, и в этих глазах Зилмат Алиевна прочитала неподдельное скотское счастье. Счастье – оттого что он, полицейский Дробов, может без последствий для себя запугать беззащитную бездомную старушку. Счастье – потому что он, что бы ни сказал, остается слугой закона, а она либо терпит унижения, либо проваливает ни с чем.
Злое, шакалье счастье того, кто ставит условия.
– Евгень Геннадьич, – тихонько прокашлялся Васильев. – Брось ты это, не могла она утащить ничего. Там кроме ноутов еще моноблок и кондиционер сперли. Ну погляди на нее – как она моноблок могла упереть?
– Да с сообщниками снюхалась – и всех делов-то! Васильев, вот ты чуркам сам-то веришь? Они ж все как один жулики, ты вон хоть на ориентировки посмотри! Приехали остатки страны разворовывать...
Бледные глазки Дробова бегали туда-сюда; хищный взгляд то и дело возвращался к Зилмат – и тут же становился брезгливо-злобным, вцеплялся в нее, как в плесневелый хлеб, который надо бы поскорее выкинуть.
А поникшие черные глаза Кикиморы угасли окончательно. О чем она могла ему, этакой гиене, рассказать? О том, что русский язык она знает в разы лучше, чем он, полицейский-патриот? О научных работах и уважении в филологических кругах? О белокурой невестке Марусе, которая до поры до времени звала ее мамой? О бедности родины, о человечности и милосердии, о жизни, Боге и любви?
Как бы оплеухой не заткнул...
Погрузившись в свои мысли, она даже и не заметила, как Васильев легко поднял ее с кресла и за локоток увел к выходу – от греха подальше.