Автор: Мария Ким
КИМ Мария Алексеевна родилась в 1999 году в Тольятти. Окончила Институт клинической медицины СамГМУ, специальность – врач-лечебник. Публиковалась в литературно-художественном журнале «Русское эхо». Автор книги прозы «Мой телефон 03». Живет в Самаре.
ИЗ "ФЕЛЬДШЕРСКОГО ЦИКЛА"
рассказы
ВЕЧНОСТЬ ВЫХОДНОГО ДНЯ
У каждого горя свой запах. Старость пахнет мочой, нафталином и пылью. Болезнь – остывающей землей и гнилыми яблоками, нищета – фанерной трухой и дешевым стиральным порошком, безысходность – водочным перегаром и просроченной килькой. От меня пахнет мочой, нафталином, антисептиком, потом и разогретой обшивкой сидений «газели». Болезнью, старостью, безысходностью и километрами городских улиц. Я – фельдшер скорой помощи. Я знаю, что от жизни до смерти всего несколько шагов. Что покой бывает двух видов: приемный и вечный.
«Бригада Мироновой, 187-я машина, Миронова, поехали!»
94 года, сердце. 7 минут в пути. Старенькая пятиэтажка, деревянные лестницы. Хозяйка – сухая старуха на инвалидной коляске, сидит, завалившись на одну сторону, прикрыв глаза, как очень уставшая птица.
– Где болит, бабуль?
– Сердце... В левое ребро... – Голос как скрипящие половицы.
– На вдохе усиливается?
– Да...
– Это не сердце, бабуль, продуло вас. «Кеторолак» ей, Маш. В больницу поедем?
– Это куда?
– На Мирную.
– Далеко... Я обратно не доберусь.
– А родственники?
– Внучка родила год назад и съехала... За укольчик спасибо...
– Вот здесь распишитесь, пожалуйста.
– Вы какие-то дерганые. А я люблю людей тихих. Но все равно спасибо.
* * *
15 минут в пути. Задержка вызова – два часа. Частный дом, недостройка. Встречает дочь. Здесь уже не пахнет одиночеством и потерянностью, здесь каждый кому-то нужен. Боль есть, тревога, беспокойство. И дети. Да, здесь живут дети.
«Плохо, температура, сердце, болит нога». Глюкоза 7,7, фибрилляция предсердий, бледность, изъязвление левой конечности. Минуту фельдшер растерянно смотрит на больную, перебирая диагнозы, пока не находит ответ:
– Она же сейчас тромбанет!
И мы летим по встречке под завывание сирены, легковушки шарахаются в сторону, кто-то гневно сигналит. Машину трясет на разбитом асфальте, мимо проносятся многоэтажки, на переходе – красный, носилки скрипят, бледные потные пальцы вцепились в брезент. Спит или без сознания? Считаю пульс, сбиваюсь, трясу за плечо. Нам не подчиняется ни жизнь, ни смерть, а мы вынуждены принимать решения, которые могут спасти, могут убить, но чаще оставляют все как есть.
– Нет тут никакого тромба. Диабетическая стопа.
В планшете обновляю статус бригады. «Вернуться на подстанцию».
– Оксан, я поесть-то успею?
– Попробуй.
Кухня пахнет хлоркой и клопами (примерно так производители чайных пакетиков представляют себе аромат клубники). Торопливо пью чай, телепатически ощущая, как на Центральной без перерыва звонят телефоны. Диспетчер снимает трубку, передает вызов на подстанцию. Селектор шипит, как обостренный астматик: «Миронова, поехали!»
– Вызов уличный, остановка в сторону аэропорта. Что у нас с укладкой?
– Катетеров нет.
– Совсем?
– Да.
На остановке пустой троллейбус, кондукторша поддерживает за локоть старушку категории «божий одуванчик».
– Я в троллейбус, а они... вытолкнули, и в ребре что-то хрустнуло.
Загружаю бабку в салон, от души хлопая дверью. Потом, когда мне выпадет счастье ехать на иномарке, испуганный водитель перекрестится и выдаст хрестоматийное: «Это вам не жигули».
– И завезли куда, непонятно, и как отсюда добираться, денег-то на такси нет... – жалуется нараспев, кивая головой на каждом слове. – А чего стоим-то, дочка?
– Пробка.
– У вас же сирена?
– Только на экстренный. Будет кто умирать – включим.
Склоняет голову набок, пару минут раздумывает, подгребает к себе сумку и уверенно дергает ручку двери:
– Пойду я, моя остановочка.
С переднего сиденья разухабистое фельдшерское: «Вали, бабка!»
– Стойте, вы куда? – Я чувствую себя одиноким адекватом в этом дурдоме на колесах. – Нельзя так! Я что потом скажу, когда спросят, куда пациентку дели? «Вышла на перекрестке»?
* * *
Приемник в Клиниках открыли только вчера, строительная пыль тут же забивает бронхи. К хирургу очередь из стонущих, истерящих, беспомощно жмущихся по углам.
– Машка, ты как тут? – Одногруппник.
– Работаю.
– Приемник?
– Скоряк.
В глазах уважение и настороженность, как при общении с душевнобольным.
«Статус – бригада свободна. Решение. Возвращение». На полдороге вызов. «Задыхается. Пневмония? Бронх. астма?»
Дед, худой до восковой желтизны над выпирающими костями, серые глаза-блюдца на истощенном лице. Верхушки легких заливаются свистом, в нижних отделах – тишина. «У него вроде онкология, а может, и нет, ждем очереди на МРТ». Электроды кардиографа не держатся на остро выступающих ребрах, с трудом записываю кардиограмму – норма. Дыхание в нижних отделах легких не прослушивается. Гемоторакс? Ателектаз? Оксана набирает старшего врача.
– Гидроторакс, и в дежурную терапию.
– У них даже пульмонологии нет!
– Везите.
– Маш, кислород.
В приемном покое психует врач. Рентген не сделан, и он размахивает перед носом фельдшера кардиограммой:
– Какой, к черту, гидроторакс? Вы там бензина, что ли, нанюхались всей бригадой?
* * *
– Убейте меня... Яду дайте... Сил уже нет никаких...
Она похожа на очень старое кривое дерево, морщинистое, не раз битое молниями, с хрупкими толстыми наростами коры и звенящими жилами.
– Я уж ей говорила... Убей меня... Хоть вы, а?
– Мама, что ты такое говоришь! – Дочка, а может, внучка. – И так целыми днями: то яду ей, то убей меня.
Она не может ходить, у нее отекшее, будто высеченное из камня лицо, ноги – деревянные колодки, вода сочится по мелким язвам, на пятке гнойный пролежень. Я смотрю на нее и понимаю, что смогла бы.
Набираю шприц, натягиваю прозрачную кожу, вены скользят под ней, как будто стеклянные. Они стекло и есть, хрупкие и скользкие, едва заденешь иглой – под кожей надувается синяк.
– Войну... Выжила. Все бросили. Наши бросили... И потом... Жила. И в Донбассе... Выжила. Хватит с меня, а? – И смотрит безумными заплаканными глазами.
– Мы ее вдвоем не утащим. Мужчин бы, на носилках нести, есть в подъезде?
– Да откуда?
Спускаемся во двор.
– Вот здесь молодые люди пиво пили, где они теперь?
Может, синяя люстра напомнила им полицейскую машину, а может, ассоциативный ряд был длиннее, только на лавочке больше никого нет.
* * *
Под кроссовками разлетаются брызги, водитель включает дворники и возвращается на парковку. Вечер, пересменка.
Со мной в бригаде за доктора Айна. Ее называют первым кошмаром подстанции. Ей на вид лет сто, ходит она неторопливо, но уверенно, всегда завернута в теплую пеструю шаль и темный платок. Она лузгает в машине семечки, требует «покрутить радио погромче» и не стесняется называть наших клиентов козлами.
– Вокзальная, 8 это!
– А я говорю: Победы!
– Не тот подъезд, Айна! – орет водитель в матюгальник. – Это Победы, 8!
– Ты куда нас завез, козел?
Я учусь быстро есть, быстро думать и писать, не забывать, где что лежит, запоминать все и сразу. Захожу на кухню, санитарка возле раковины уступает мне мойку:
– Давай вперед, тебе быстрее надо.
У кого-то рабочее время измеряется часами, у меня – минутами. Обед – 30 минут, минуту – подняться, три минуты – разогреть макароны в контейнере. Дождь за окном продолжает прибивать людей, листья и мусор к асфальту.
«Прибытие на вызов. Доезд 8 минут». Общага аварийного состояния, в коридоре разбросана обувь, сушится белье, плачет ребенок, и фантастическая вонь.
– У меня... Вот... Плохо мне.
– Прописки нет.
– Пиши: бомж.
– Я не бомж! Я вот, хату снимаю.
– Давно пьешь?
– С двадцать пятого... мая.
– И много?
– Литр-полтора в день.
– Козел ты.
– На воровском жаргоне «козел» – это сын проститутки. Так что я бы попросил...
– Сказала – козел, значит, козел. Топай в машину, сын проститутки!
У возраста есть плюсы. Можно говорить что угодно и кому угодно.
– Девушка, а это... Меня там прокапают?
– Все вопросы к врачу.
– Девушка, а как вас зовут?
– Меня не зовут, я сама прихожу.
– Какая-то вы грустная, вроде и симпатичная...
Дожили. Социальный уровень: пристают алкаши.
– Нет, вы скажите: что случилось?
– Пациенты разговорами достают.
– Я же от души. Думаю, красивая девушка, чего бы не спросить.
– О своей поджелудочной лучше думайте.
Я наращиваю стены язвительности и цинизма, отгораживаясь от боли, тупости и насилия. Быть злой легко и не страшно. Я боюсь, что однажды мир станет добрым и пушистым, а я уже не смогу стать добрее.
* * *
Обычно фельдшера скорой попадают в вену при любом освещении и тупости иглы, ночью, с закрытыми глазами и со ста метров из арбалета. Я неправильный фельдшер. Я не попадаю ни с первого, ни со второго раза. Вены под иглой ломаются и кровят, раствор льется мимо, надувая под кожей пузыри. Над этой старушкой мы бьемся в четыре руки, залили кровью диван, убили три катетера, доступ есть. Ангинозные боли, как по учебнику, снимаются на игле. Сейчас мы повезем ее в кардиоцентр, и по дороге на нитратах нестабильная стенокардия купируется, после чего нас развернут в терапию закрываться гипертоническим кризом. Бессмысленная, ресурсозатратная схема.
– А в какую больницу поедем?
– Тебе не все равно?
– Я в четвертую не поеду, у меня там жена умерла.
Дождь по-прежнему поливает стекла машины. Я скучаю по солнцу.
«Вызывает сама. Причина: парализовало».
– Давно пьешь?
– Четыре дня. Мне нельзя...
– А чего тогда?
– Сорвалась.
Судорога. Больше ничего серьезного. Мальчишка четырех лет с лицом дауна и речью дэцэпэшника.
– Вы ее колоть будете? Мама заболела?
– Мальчик, принеси стакан воды.
– Да, сейчас...
– В больницу поедете? Ребенка есть с кем оставить?
– Да, соседка... Или муж...
– Плохо за тобой муж следит.
– Он только бьет, какое там... Замуж вышла по залету. Родила вот, чудовище.
– Мам, я буду скучать!
Солнце, выглянув на полчаса, снова занавесилось дождем.
– Внимательнее! Быстрее! Точнее! – Айна все еще злится. – На вот, во дворе надергала, – протягивает три полузрелые сливы.
Мы не имеем права на ошибку, и это не мешает нам регулярно ошибаться.
* * *
В квартире запах запущенности и небрежности, нищеты и боли. Включаю свет, по углам разбегаются тараканы. Их необыкновенно много, шагу нельзя ступить, чтобы кого-то не раздавить. Хозяин покрыт бородавками от кончиков пальцев до макушки, уродливые кисты размером с куриное яйцо свисают с локтей.
– Что за папилломы?
– Это у него нейрофиброматоз.
– Повод вызова?
– Потеря речи, спутанность сознания... Уже три дня.
Логика наших граждан неуловима и прозрачна. Ждать три дня, чтобы вызвать скорую.
«Общемозговые симптомы, но острого ничего нет, и анамнез... Опухоль?» В больнице исключают инсульт, находят новообразование. Больного отправляют домой: онкологией экстренные службы не занимаются. Все же из научного интереса рассматриваю снимок. Неоперабельно. Ищу в себе хоть какие-то эмоции. Пусто. Жалости нет, да и бог с ней. А сострадание? Авиценна говорит, сострадать надо и любить больного. Я не умею. Не знаю, как это делается.
Ночная подстанция похожа на казарму, полупустую после какой-то особо кровопролитной войны. На расставленных по углам фельдшерской диванчиках свернулись неподвижные тела. Их невозможно разбудить случайным столкновением с мебелью или пожарной сиреной. Они поднимутся, когда услышат свою фамилию по селектору, и, даже не пытаясь проснуться, отправятся на ночную прогулку по насквозь больному городу. В темноте на полутонах переругиваются планшеты, вибрируют и пищат, подзаряжаясь, кардиографы и дефибрилляторы. Техника никогда не спит, но, в отличие от людей, чинить сама себя не умеет.
Ровно в три селектор оживает, и диспетчер неумолимо называет фамилии одну за другой: «67-я на вызов», «13-я на вызов», «9-я на вызов». Тела поднимаются синхронно, их взгляды полны ненависти.
– Они там по будильнику болеют, что ли? – риторически вопрошает фельдшер Хольцман в безразмерной «скоропомощной» куртке.
– Ущербные часов не наблюдают... Мы сейчас к менту катались. Температуры нет, горлышко болит, от госпитализации отказ.
– Пристрелить из табельного оружия! – назначает лечение Хольцман и отправляется на пост.
С двух до пяти ночи спят инсультники, сердечники, гипертоники и алкоголики. Просыпаются младенцы. Они орут на руках ополоумевших от недосыпа неопытных родителей, и родители готовы поверить в любую болезнь своего ребенка, лишь бы приехали всезнающие и всемогущие врачи и сделали что-то. Мы делаем жаропонижающий укол, и ребенок заходится в плаче вдвое сильнее, зато теперь обоснованно. Родители облегченно вздыхают.
– У тебя не получается, потому что ты не делаешь себе удобно. Переверни пациента, попроси полотенце, пересядь, включи свет. Вытащи язык из попы и не стесняйся, ты единственный, кто сможет им помочь, а значит, ты должна уметь. Тебе должно быть удобно. Не торопись, только когда ты уверена, начинай что-то делать, но не затягивай.
Я скольжу пальцем по контуру вены, выбирая удобную позицию для иглы. Не торопись. Не затягивай. Ты не лучше и не хуже, у тебя получится все, что получилось у других. Дыши носом и контролируй каждую эмоцию. Я здесь не потому, что ищу драму или героизм или играю в отсутствие выбора. Я здесь потому, что единственный человек, которого я хочу видеть лучшим, чем себя, – это я завтрашний и единственный человек, которому разрешается быть хуже меня, – я вчерашний.
– На заправку?
– Давай, Михалыч.
– Мороженое будете?
– И так холодно, какое еще мороженое?
– А я печку включу!
Шоколадное. Четыре утра. Минус восемь. Кажется, это называют счастьем.
ВЫШЕЛ ЁЖИК ИЗ ТУМАНА
Осталось только зарядить кардио-
граф и никого сегодня не убить.
Из диалогов скорой помощи
Остаток поля заволокло желтым густым туманом. Глинистая жидкая грязь проползала под обувь и одежду, забивалась под ногти, засасывала на каждом рывке, тоскливо протягивала вслед тягучие бурые пальцы. Взрывов больше не было, выстрелов тоже, только в стороне еле слышно стонали. Желтоватый туман отчетливо тянул хлористым. Легкие болели, голова болела, хотелось пить. На спине мертвым грузом лежал кардиограф, слева громко пыхтела Варя, отвоевывая у грязи еще более тяжелую сумку с медикаментами. Мы ползли. Начальный отрезок этого безумного марш-броска установить было невозможно. Я не помнила. В памяти существовала только грязь, свежий металлолом и химозный туман. Мы ползли, а за нами ползла смерть, и у смерти было имя. Иногда попадались тела. Расчлененные, истекшие кровью, относительно целые. Окоченевшие и холодные, чуть теплые. Некоторые еще стонали. Варя подползала ближе, осматривала трупы и сдвигалась в сторону: «Готов». Смерть делала короткий взмах чистым блестящим лезвием. Косой неудобно. Скальпель. Мне хотелось возразить, закричать, что по протоколу реанимации еще на 30 минут, но мешал зажатый в зубах перевязочный пакет. Челюсть свело судорогой. В завесе тумана проступили очертания очередной железной конструкции. Четыре металлических столба параллельно друг другу, ржавая сетка, переборки. Кровать. Больничная кровать с белыми чистыми простынями. Ни единого пятнышка. На постели лежит Валек. Две руки, две ноги, блестящая лысина.
– Этот еще откуда? – недоумевает Варя. – В списках не значится.
– Внимание! – тонким веселым голосом объявляет Валек. – Считалочка про ежика. Вышел ежик из тумана...
Перевязочный пакет падает в грязь. Я кричу.
* * *
Я открыла глаза. Ничего не изменилось. Темнота осталась темнотой, тонкая куртка – курткой, внутренности уазика – промерзшими и тесными. И опять Валек. Согласно юнговским законам, он уже давно сгинул в подсознании вместе с целым пластом неприятных воспоминаний и периодически прорывался оттуда в кошмары. Всегда без повода. Я осторожно разогнула спину, пошевелила конечностями. Спина болела, руки замерзли, ног не было. Хотелось пить.
– Варя, у нас есть вода? – Для убедительности я постучала по переборке.
– Только для инъекций! – ответили спереди резко и звонко.
Дистиллированную воду пить пока не хотелось – на вкус хуже болотной. Я закусила язык и принялась ждать, пока рот наполнится слюной. Вода. Я наклонилась над сумкой с растворами. Луч фонаря скользнул по пластиковым бутылкам.
– Я, конечно, ни на что не намекаю, – я снова постучала по переборке, – но физраствор у нас замерз. Как насчет отопления?
– Бензин экономим, – жестко ответил другой голос, низкий и пробивной. – До ближней заправки... как до ближнего магазина.
– Замерзну ведь! – Я вложила в голос как можно больше угрозы.
– У нас тут пожар недалеко. Выйди да погрейся! – откликнулся опять высокий и звонкий.
Я посмотрела в окно. Сквозь махровые хлопья метели пробивалось зарево. В другой стороне огня не было, только снег. И темнота. Очередной порыв ветра тряхнул уазик и забросил в щель горсть колючего снега. Я оттолкнула сумку с растворами поближе к печке (когда-нибудь ее да включат), а дыру под дверью закрыла сумкой с акушерским набором: замерзнуть там, кажется, было нечему. Спина болела. От такой постели заболит. Я с сожалением посмотрела на носилки. Носилки занимала бесформенная черная масса. Она храпела и воняла перегаром.
– Михалыч, эй! – Я деликатно пнула массу под предполагаемое ребро носком ботинка. – Не замерз?
– Бу-бу-бу... – поделился своими соображениями Михалыч, – ы-ы-ы...
На Михалыче была фуфайка, кажется, довольно теплая. Забрать, что ли?
Я снова толкнула переборку:
– Так и будем стоять? Там еще не скоро догорит!
– Мы не МЧС, – наставительно произнесла Варя, – в очаг лезть не имеем права.
– Что-то тебя это в прошлый раз не остановило, – проворчали с водительского места.
– Пожар без пожарных – жалкое зрелище. Пойду покурю.
– Цигарку твою сдует. Вместе с тобой.
Никого больше не слушая, я рывком распахнула дверь. Ветер услужливо подхватил лист металла и шарахнул о корпус машины. Вокруг мгновенно завертелось и взвыло, ботинки набились снегом по самые носки. Я слепо шагнула в сторону, протянула руку и нащупала скользкий полиэстер Вариного комбинезона.
– Дура, – сказала Варя. – Чуть дверь не снесла. Ну, пошли поглядим на твой пожар.
Горела баня. Ярко, с треском, по-новогоднему. Вокруг бани суетились местные. Бестолково тащили ведра, лопаты, багры. Кто-то посообразительней неспешно отпинывал горящие головешки подальше от жилого сектора. Женщины просто смотрели и перекрикивались малозначимыми фразами. Пострадавших не было. Опасение вызывал порывистый ветер и непосредственная близость от домов. Пожарные задерживались. На прибывшую бригаду скорой хозяева бани посмотрели без энтузиазма и спросили, нет ли в машине противопожарных средств. Варя предложила жаропонижающую смесь. Хозяева отказались и посоветовали езжать с миром по другим неотложным делам. Однако протокол требовал дождаться пожарных. Я снова забралась в «буханку» и свернулась в углу, где, казалось, было потеплее. Знакомые спасатели говорили, что в мороз машина превращается в консервную банку и застрявшим предпочтительнее ночевать в сугробе. Пусть так. Зато ветра нет. Вышел ежик из тумана...
* * *
В хирургии Валек прописался давно и надолго. Никто не помнил уже, почему его называли не Валя, не Валентин, а именно Валек, почему по имени, а не по фамилии. Вальку было под шестьдесят, имелась у него соответствующая возрасту бесформенная внешность и замашки интеллектуала, была округлая лысина, жировые складки на боках, не хватало двух пальцев на левой руке и правой ноги. По поводу отсутствующей ноги он и пребывал в стационаре. Валек страдал системным атеросклерозом запущенной стадии, сосуды нижней конечности с кровоснабжением не справлялись. Современная медицина уже давно могла предложить восстанавливающую операцию, однако на Валька квоты не нашлось: Минздрав рассудил, что пенсионер без ноги – более экономный вариант, чем дорогостоящая операция. А может, случай пациента оказался безнадежным для сосудистого хирурга и причины его инвалидности носили анатомический, а не экономический характер. Как бы там ни было, а ногу Вальку отпилили, и культя не хотела заживать вот уже четвертую неделю. Валек проживал в шестиместной палате, знал весь персонал поименно и ко всем обращался на «вы». Обожал народный фольклор матерного содержания. Единственным цензурным произведением в его исполнении была нехитрая считалка, с помощью которой Валек определял, кто из соседей сегодня вынесет его судно.
Он усаживался на постели и без тени улыбки принимался по очереди тыкать редкими пальцами в присутствующих:
Вышел ежик из тумана,
Выпил водки полстакана,
Посмотрел в пустой стакан
И опять ушел в туман...
Провинившийся перед судьбой усмехался или возмущался в зависимости от настроения, однако утку выносил обязательно.
* * *
– Есть свет в этой организации? – Варя с истеричной силищей заколотила по двери.
За забором протяжно отозвалась собака и зазвенела цепь.
– Добрый вечер, – грустно поздоровались с порога, зажигая фонарь.
– Открывайте скорее, заметет нас – сами будете откапывать! – пригрозила Варя.
В доме было натоплено. От голландки в центре комнаты шел жар. Покойник чинно возлежал на диване. Выделялись сухие паучьи пальцы на груди и острая подвязанная челюсть.
– Вы бы так не топили, – Варя подозрительно повела носом, принюхиваясь, – а то трех дней не долежит. – Она никогда не стеснялась в выражениях.
Бледная новоиспеченная вдова на замечание никак не отреагировала. Апатия. Я попыталась прикинуть стадию стресса. Почему-то все психологические теории рядом с живыми и страдающими людьми кажутся отвратительными. Я ткнулась носом в чашку с чаем, высматривая обстановку сквозь поднимающийся пар, а свободной рукой подвинула поближе вазочку с конфетами. Внутри все отогревалось и таяло. На улицу не хотелось. Варя выписывала данные из амбулаторной карты, напевая под нос нечто невнятное и немузыкальное. Крашеные черные волосы, крашеное яркое лицо, красный комбинезон с нашивками скорой помощи. Она знала себе цену, знала цену своей работе, выше своего места не прыгала, но и согнать ее с этого места было невозможно. Она не боялась лезть в очаги ДТП и никогда не поворачивалась спиной к людям на адресах. К родственникам покойников относилась как могла корректно, а самих жмуриков будто не замечала вовсе: все, что переставало быть живым, автоматически выпадало из ее поля интересов.
– Будьте здоровы!
Варя решительно захлопнула папку и направилась к выходу. Ее чашка осталась нетронутой. Я молча посмотрела на фельдшера. Варя адресовала мне такую же молчаливую телеграмму. Начался обмен мыслями.
«Задержимся?»
«Пора».
«Там холодно».
«Двадцать минут прошло».
«Еще полчаса».
«Нет времени».
«Вдова».
«Давление наверняка есть. Хочешь оформить?»
«Полечить можно, почему нет?»
– Женщина, вам, кажется, нехорошо? Разрешите давление померить?
– Диспетчеру, 147-я, с констатации, родственнице плохо, криз, оформляйте вызов. Да отцепись ты уже от чашки, кардиограмму снимай!
Кардиограф выплюнул ленту стандартной длины и удовлетворительного качества. Электроника хорошая, связи с центром нет, но здесь, за городом, и передавать некому. А жаль.
– Подъем. «Флаги». Нижний отдел, перегородка.
– Ну, вот и потянули время. Довольна?
На догоспитальном этапе диагноз «инфаркт» не ставится, есть менее понятная и менее пугающая формулировка «ОКСпST», однако объем работы от этого не меняется. В машину на носилках, впрочем, необязательно, перед транспортировкой доступ в вену, нитраты, на болевой синдром – морфин, не потерять ампулу, до стационара дольше двух часов – начать тромболизис, впрочем, тромболизиса не получится, Варя сама просила вечером не выдавать ей дорогостоящие ампулы, чтобы «не списывать эту хрень с кучей бумажек», аспирин, гепарин...
– Гепарин пять тысяч единиц.
– Принято.
Вскрыть ампулу, набрать, развести, в сис-тему.
– Стоп! – Варя без церемоний перехватывает руку. – Сколько здесь?
– Пять...
– Чего пять?
– Кубов.
– Единиц. Надо – единиц.
Молчит. Отмеряю дозу. Много. Почти убила. Руки дрожат. Не сейчас. Работать. Гепарин. Опять гепарин.
* * *
Я делала уколы и ставила капельницы два раза в день. Сперва было страшно, затем интересно, потом скучно. Хотелось самой выписывать листы назначений и смущенно принимать коньяк из рук благодарных пациентов, а не выполнять указания врачей. Я стала ходить на обходы. Из обходов я узнала, что врачи придумывают рецепты не из головы, а тоже выполняют указания клинических протоколов или же просто списывают у коллег. И я знала, что рецепты однажды мне надоест выписывать, так же как надоели уколы и капельницы.
Я подошла с лотком к постели Валька и откинула край одеяла, по привычке отведя взгляд. Меня уже давно не смущали открытые раны и голые тела, но конкретно на Валька почему-то смотреть не хотелось.
– Почему вы не смотрите? – Валек доброжелательно улыбался. – Смотрите, если вам нужно.
Я промолчала. Обработать спиртом, уколоть, ввести, выкинуть шприц. Мозг уже давно перестал заниматься глупостями вроде проекции боли на собственное тело или рвотных рефлексов в ответ на не особо приятные запахи, но упорно заставлял бросать контрольный взгляд на собственные ноги при виде заживающей культи.
– Я вам всем очень благодарен, – продолжил Валек. И внезапно погрустнел: – Только, пожалуйста, не надо меня жалеть. Без жалостей, неловкостей и всей вот этой этики. Я просто хочу жить, понимаете?
* * *
Типовая полукирпичная развалюха с набором хозпостроек и здоровенным двортерьером на цепи освещалась единственным, скрипящим на ветру фонарем. Внутренний интерьер тоже не выделялся оригинальностью; пациентом оказалась невесомая на вид старуха, занимавшая низкую лежанку возле печи. Дыхание самостоятельное, реакция на боль есть, речевого ответа нет, кома, 7 баллов, не больше. Здесь чаи распивать не получится.
– Что случилось?
– Отравилась грибами.
– Какие грибы?
– Мухоморы.
– Какие?
– Обычные. С красными шляпками... в крапинку.
– И как же вы их отличить не смогли?
– Да мы, собственно... Отвар готовили.
– Бабушка – наркоманка у вас? Или жилплощадь не поделили?
– Что вы, как можно... У нее рак, понимаете? Она попросила. Говорят, помогает.
– Кто говорит?
– Медсестра в районной больнице. Она и рецепт записала, хотите сфотографировать? «Два гриба варить в 500 воды на медл. огне до 1 стакана жидкости, отдельно сварить обычный суп-вермишель (картошка, лук, морковь), на порцию добавить ½ стакана грибного отвара».
– Ясно. Где же вы в декабре мухомор-то нашли?
– Она же и передала. Медсестра то есть. Мы-то не хотели, как-то это опасно, но бабушка настаивает. Это серьезно, да?
– А вы как думаете?
– Варя, дыхание падает.
– Кислород тащи.
Кислорода в баллоне оставалось совсем немного. До больницы должно хватить. Медсестра или совсем чокнутая, или родственники что-то попутали, или с бабушкой проблемы... Рак, похоже, инкурабельный, может, наркотиков не хватило...
– Вы думаете, мы ее убить хотели? – кричит вслед отъезжающей машине дочь. (Ее босоногая тень закрывает половину двора, раскачиваясь под скрипящим фонарем.) – Мы же люди! Не бывает так, чтобы не лечилось, всегда чем-то лечится! Она просто хотела жить, понимаете?
...и опять ушел в туман.
* * *
Окно в конце коридора выходило на крышу соседнего здания. Некоторые дежуранты бегали туда курить, накинув больничные одеяла поверх хирургических костюмов. Специально для курильщиков санитарки застелили половиком подоконник и держали рядом с выходом ватник на случай холодной погоды. Я не курила, но к окну подходила регулярно, в него всегда можно было наблюдать что-нибудь интересное: рассвет с левой стороны, закат с правой, жирных голубей, туповатых воробьев и умных ворон на крыше. Из окна открывался вид на проезжую часть, подъезд к приемнику и больничный двор, и везде имелись следы жизни во всех ее гранях и проявлениях. В тот вечер из окна наблюдались: бригада дорожников в ярких жилетках, бесконечный поток машин, инертная мохнатая живность возле морга, две скорые напротив приемника, лежбище местного неуловимого бомжа на крыше и Валек. Валек стоял на краю с сигаретой в зубах, опасно балансируя на одной ноге. Костыли валялись в стороне. Как он выбрался на крышу и что там забыл, с ходу понять не удалось. Я перелетела через окно, забыв про ватник и сквозняк в отделении, подбежала к краю и схватила Валька за локоть.
– Ты что здесь делаешь?
– Курю. Да отпустите вы, в самом деле!
Я оттащила Валька на безопасное расстояние. Внезапно стало холодно.
– Что ты там забыл? Разбиться захотел?
– Я всегда здесь курю. Что вы так перепугались? Вы... да вы, наверно, думали, я спрыгнуть решил?
– Похоже на то. Зачем так близко к краю? Ты же не удержишься на... – Я оборвала фразу и, не зная, как закончить, перевела взгляд на костыли.
– Ой, надо же, я и забыл. Будьте добры, подайте, пожалуйста... Тут, знаете, ощущаешь себя как в свободном полете...
– Вам свободный полет противопоказан. И курение, между прочим, тоже.
– А вы забавно ругаетесь. И очень легко одеты, нехорошо это, простудитесь. Возьмите мой халат. Вы ведь не курите? Все равно, я был бы не против с вами постоять, только оденьтесь, а то будет как в одной... считалочке.
Он стоял, прислонившись к дымоходу, опять забыв про костыли, и смотрел на заходящее солнце с каким-то первобытным интересом, начисто лишенным страха, широко раскрытыми, слезящимися и тут же высыхающими на ветру глазами. И солнце его не слепило.
* * *
– Твою мать! – Водитель резко ударил по тормозам.
– Что такое, Наташенька? – сонно пропела Варя с соседнего сиденья.
– Понавылазит живности!.. – Наташа добавила еще пару крепких выражений и тяжело замолчала.
– Сразу видно – любитель. К тому же женщина, – закатила глаза Варя.
– Есть у нас тут один – мужчина! К тому же профессионал! – в тон ей ответила Наташка. – Вон, на носилках катается, Машку развлекает.
– Ды-а! – многозначительно оповестили
сзади.
– Молчи, пугало!
– Наташа, кого мы раздавили?
– Да кто ж знает, енот или алкаш. – Наташка врубила дальний свет и внимательно вгляделась в заснеженную трассу. – Ежик. Кишки наружу.
– Эх, Наташенька, – снова затянула Варя, – что ты на линии забыла, скажи мне?
– А что, мне этого бухарика с вами наедине оставлять? – грубо поинтересовалась Наташа.
– Отписали бы, – пожала плечами Варя.
ИЗ "ФЕЛЬДШЕРСКОГО ЦИКЛА"
рассказы
ВЕЧНОСТЬ ВЫХОДНОГО ДНЯ
У каждого горя свой запах. Старость пахнет мочой, нафталином и пылью. Болезнь – остывающей землей и гнилыми яблоками, нищета – фанерной трухой и дешевым стиральным порошком, безысходность – водочным перегаром и просроченной килькой. От меня пахнет мочой, нафталином, антисептиком, потом и разогретой обшивкой сидений «газели». Болезнью, старостью, безысходностью и километрами городских улиц. Я – фельдшер скорой помощи. Я знаю, что от жизни до смерти всего несколько шагов. Что покой бывает двух видов: приемный и вечный.
«Бригада Мироновой, 187-я машина, Миронова, поехали!»
94 года, сердце. 7 минут в пути. Старенькая пятиэтажка, деревянные лестницы. Хозяйка – сухая старуха на инвалидной коляске, сидит, завалившись на одну сторону, прикрыв глаза, как очень уставшая птица.
– Где болит, бабуль?
– Сердце... В левое ребро... – Голос как скрипящие половицы.
– На вдохе усиливается?
– Да...
– Это не сердце, бабуль, продуло вас. «Кеторолак» ей, Маш. В больницу поедем?
– Это куда?
– На Мирную.
– Далеко... Я обратно не доберусь.
– А родственники?
– Внучка родила год назад и съехала... За укольчик спасибо...
– Вот здесь распишитесь, пожалуйста.
– Вы какие-то дерганые. А я люблю людей тихих. Но все равно спасибо.
* * *
15 минут в пути. Задержка вызова – два часа. Частный дом, недостройка. Встречает дочь. Здесь уже не пахнет одиночеством и потерянностью, здесь каждый кому-то нужен. Боль есть, тревога, беспокойство. И дети. Да, здесь живут дети.
«Плохо, температура, сердце, болит нога». Глюкоза 7,7, фибрилляция предсердий, бледность, изъязвление левой конечности. Минуту фельдшер растерянно смотрит на больную, перебирая диагнозы, пока не находит ответ:
– Она же сейчас тромбанет!
И мы летим по встречке под завывание сирены, легковушки шарахаются в сторону, кто-то гневно сигналит. Машину трясет на разбитом асфальте, мимо проносятся многоэтажки, на переходе – красный, носилки скрипят, бледные потные пальцы вцепились в брезент. Спит или без сознания? Считаю пульс, сбиваюсь, трясу за плечо. Нам не подчиняется ни жизнь, ни смерть, а мы вынуждены принимать решения, которые могут спасти, могут убить, но чаще оставляют все как есть.
– Нет тут никакого тромба. Диабетическая стопа.
В планшете обновляю статус бригады. «Вернуться на подстанцию».
– Оксан, я поесть-то успею?
– Попробуй.
Кухня пахнет хлоркой и клопами (примерно так производители чайных пакетиков представляют себе аромат клубники). Торопливо пью чай, телепатически ощущая, как на Центральной без перерыва звонят телефоны. Диспетчер снимает трубку, передает вызов на подстанцию. Селектор шипит, как обостренный астматик: «Миронова, поехали!»
– Вызов уличный, остановка в сторону аэропорта. Что у нас с укладкой?
– Катетеров нет.
– Совсем?
– Да.
На остановке пустой троллейбус, кондукторша поддерживает за локоть старушку категории «божий одуванчик».
– Я в троллейбус, а они... вытолкнули, и в ребре что-то хрустнуло.
Загружаю бабку в салон, от души хлопая дверью. Потом, когда мне выпадет счастье ехать на иномарке, испуганный водитель перекрестится и выдаст хрестоматийное: «Это вам не жигули».
– И завезли куда, непонятно, и как отсюда добираться, денег-то на такси нет... – жалуется нараспев, кивая головой на каждом слове. – А чего стоим-то, дочка?
– Пробка.
– У вас же сирена?
– Только на экстренный. Будет кто умирать – включим.
Склоняет голову набок, пару минут раздумывает, подгребает к себе сумку и уверенно дергает ручку двери:
– Пойду я, моя остановочка.
С переднего сиденья разухабистое фельдшерское: «Вали, бабка!»
– Стойте, вы куда? – Я чувствую себя одиноким адекватом в этом дурдоме на колесах. – Нельзя так! Я что потом скажу, когда спросят, куда пациентку дели? «Вышла на перекрестке»?
* * *
Приемник в Клиниках открыли только вчера, строительная пыль тут же забивает бронхи. К хирургу очередь из стонущих, истерящих, беспомощно жмущихся по углам.
– Машка, ты как тут? – Одногруппник.
– Работаю.
– Приемник?
– Скоряк.
В глазах уважение и настороженность, как при общении с душевнобольным.
«Статус – бригада свободна. Решение. Возвращение». На полдороге вызов. «Задыхается. Пневмония? Бронх. астма?»
Дед, худой до восковой желтизны над выпирающими костями, серые глаза-блюдца на истощенном лице. Верхушки легких заливаются свистом, в нижних отделах – тишина. «У него вроде онкология, а может, и нет, ждем очереди на МРТ». Электроды кардиографа не держатся на остро выступающих ребрах, с трудом записываю кардиограмму – норма. Дыхание в нижних отделах легких не прослушивается. Гемоторакс? Ателектаз? Оксана набирает старшего врача.
– Гидроторакс, и в дежурную терапию.
– У них даже пульмонологии нет!
– Везите.
– Маш, кислород.
В приемном покое психует врач. Рентген не сделан, и он размахивает перед носом фельдшера кардиограммой:
– Какой, к черту, гидроторакс? Вы там бензина, что ли, нанюхались всей бригадой?
* * *
– Убейте меня... Яду дайте... Сил уже нет никаких...
Она похожа на очень старое кривое дерево, морщинистое, не раз битое молниями, с хрупкими толстыми наростами коры и звенящими жилами.
– Я уж ей говорила... Убей меня... Хоть вы, а?
– Мама, что ты такое говоришь! – Дочка, а может, внучка. – И так целыми днями: то яду ей, то убей меня.
Она не может ходить, у нее отекшее, будто высеченное из камня лицо, ноги – деревянные колодки, вода сочится по мелким язвам, на пятке гнойный пролежень. Я смотрю на нее и понимаю, что смогла бы.
Набираю шприц, натягиваю прозрачную кожу, вены скользят под ней, как будто стеклянные. Они стекло и есть, хрупкие и скользкие, едва заденешь иглой – под кожей надувается синяк.
– Войну... Выжила. Все бросили. Наши бросили... И потом... Жила. И в Донбассе... Выжила. Хватит с меня, а? – И смотрит безумными заплаканными глазами.
– Мы ее вдвоем не утащим. Мужчин бы, на носилках нести, есть в подъезде?
– Да откуда?
Спускаемся во двор.
– Вот здесь молодые люди пиво пили, где они теперь?
Может, синяя люстра напомнила им полицейскую машину, а может, ассоциативный ряд был длиннее, только на лавочке больше никого нет.
* * *
Под кроссовками разлетаются брызги, водитель включает дворники и возвращается на парковку. Вечер, пересменка.
Со мной в бригаде за доктора Айна. Ее называют первым кошмаром подстанции. Ей на вид лет сто, ходит она неторопливо, но уверенно, всегда завернута в теплую пеструю шаль и темный платок. Она лузгает в машине семечки, требует «покрутить радио погромче» и не стесняется называть наших клиентов козлами.
– Вокзальная, 8 это!
– А я говорю: Победы!
– Не тот подъезд, Айна! – орет водитель в матюгальник. – Это Победы, 8!
– Ты куда нас завез, козел?
Я учусь быстро есть, быстро думать и писать, не забывать, где что лежит, запоминать все и сразу. Захожу на кухню, санитарка возле раковины уступает мне мойку:
– Давай вперед, тебе быстрее надо.
У кого-то рабочее время измеряется часами, у меня – минутами. Обед – 30 минут, минуту – подняться, три минуты – разогреть макароны в контейнере. Дождь за окном продолжает прибивать людей, листья и мусор к асфальту.
«Прибытие на вызов. Доезд 8 минут». Общага аварийного состояния, в коридоре разбросана обувь, сушится белье, плачет ребенок, и фантастическая вонь.
– У меня... Вот... Плохо мне.
– Прописки нет.
– Пиши: бомж.
– Я не бомж! Я вот, хату снимаю.
– Давно пьешь?
– С двадцать пятого... мая.
– И много?
– Литр-полтора в день.
– Козел ты.
– На воровском жаргоне «козел» – это сын проститутки. Так что я бы попросил...
– Сказала – козел, значит, козел. Топай в машину, сын проститутки!
У возраста есть плюсы. Можно говорить что угодно и кому угодно.
– Девушка, а это... Меня там прокапают?
– Все вопросы к врачу.
– Девушка, а как вас зовут?
– Меня не зовут, я сама прихожу.
– Какая-то вы грустная, вроде и симпатичная...
Дожили. Социальный уровень: пристают алкаши.
– Нет, вы скажите: что случилось?
– Пациенты разговорами достают.
– Я же от души. Думаю, красивая девушка, чего бы не спросить.
– О своей поджелудочной лучше думайте.
Я наращиваю стены язвительности и цинизма, отгораживаясь от боли, тупости и насилия. Быть злой легко и не страшно. Я боюсь, что однажды мир станет добрым и пушистым, а я уже не смогу стать добрее.
* * *
Обычно фельдшера скорой попадают в вену при любом освещении и тупости иглы, ночью, с закрытыми глазами и со ста метров из арбалета. Я неправильный фельдшер. Я не попадаю ни с первого, ни со второго раза. Вены под иглой ломаются и кровят, раствор льется мимо, надувая под кожей пузыри. Над этой старушкой мы бьемся в четыре руки, залили кровью диван, убили три катетера, доступ есть. Ангинозные боли, как по учебнику, снимаются на игле. Сейчас мы повезем ее в кардиоцентр, и по дороге на нитратах нестабильная стенокардия купируется, после чего нас развернут в терапию закрываться гипертоническим кризом. Бессмысленная, ресурсозатратная схема.
– А в какую больницу поедем?
– Тебе не все равно?
– Я в четвертую не поеду, у меня там жена умерла.
Дождь по-прежнему поливает стекла машины. Я скучаю по солнцу.
«Вызывает сама. Причина: парализовало».
– Давно пьешь?
– Четыре дня. Мне нельзя...
– А чего тогда?
– Сорвалась.
Судорога. Больше ничего серьезного. Мальчишка четырех лет с лицом дауна и речью дэцэпэшника.
– Вы ее колоть будете? Мама заболела?
– Мальчик, принеси стакан воды.
– Да, сейчас...
– В больницу поедете? Ребенка есть с кем оставить?
– Да, соседка... Или муж...
– Плохо за тобой муж следит.
– Он только бьет, какое там... Замуж вышла по залету. Родила вот, чудовище.
– Мам, я буду скучать!
Солнце, выглянув на полчаса, снова занавесилось дождем.
– Внимательнее! Быстрее! Точнее! – Айна все еще злится. – На вот, во дворе надергала, – протягивает три полузрелые сливы.
Мы не имеем права на ошибку, и это не мешает нам регулярно ошибаться.
* * *
В квартире запах запущенности и небрежности, нищеты и боли. Включаю свет, по углам разбегаются тараканы. Их необыкновенно много, шагу нельзя ступить, чтобы кого-то не раздавить. Хозяин покрыт бородавками от кончиков пальцев до макушки, уродливые кисты размером с куриное яйцо свисают с локтей.
– Что за папилломы?
– Это у него нейрофиброматоз.
– Повод вызова?
– Потеря речи, спутанность сознания... Уже три дня.
Логика наших граждан неуловима и прозрачна. Ждать три дня, чтобы вызвать скорую.
«Общемозговые симптомы, но острого ничего нет, и анамнез... Опухоль?» В больнице исключают инсульт, находят новообразование. Больного отправляют домой: онкологией экстренные службы не занимаются. Все же из научного интереса рассматриваю снимок. Неоперабельно. Ищу в себе хоть какие-то эмоции. Пусто. Жалости нет, да и бог с ней. А сострадание? Авиценна говорит, сострадать надо и любить больного. Я не умею. Не знаю, как это делается.
Ночная подстанция похожа на казарму, полупустую после какой-то особо кровопролитной войны. На расставленных по углам фельдшерской диванчиках свернулись неподвижные тела. Их невозможно разбудить случайным столкновением с мебелью или пожарной сиреной. Они поднимутся, когда услышат свою фамилию по селектору, и, даже не пытаясь проснуться, отправятся на ночную прогулку по насквозь больному городу. В темноте на полутонах переругиваются планшеты, вибрируют и пищат, подзаряжаясь, кардиографы и дефибрилляторы. Техника никогда не спит, но, в отличие от людей, чинить сама себя не умеет.
Ровно в три селектор оживает, и диспетчер неумолимо называет фамилии одну за другой: «67-я на вызов», «13-я на вызов», «9-я на вызов». Тела поднимаются синхронно, их взгляды полны ненависти.
– Они там по будильнику болеют, что ли? – риторически вопрошает фельдшер Хольцман в безразмерной «скоропомощной» куртке.
– Ущербные часов не наблюдают... Мы сейчас к менту катались. Температуры нет, горлышко болит, от госпитализации отказ.
– Пристрелить из табельного оружия! – назначает лечение Хольцман и отправляется на пост.
С двух до пяти ночи спят инсультники, сердечники, гипертоники и алкоголики. Просыпаются младенцы. Они орут на руках ополоумевших от недосыпа неопытных родителей, и родители готовы поверить в любую болезнь своего ребенка, лишь бы приехали всезнающие и всемогущие врачи и сделали что-то. Мы делаем жаропонижающий укол, и ребенок заходится в плаче вдвое сильнее, зато теперь обоснованно. Родители облегченно вздыхают.
– У тебя не получается, потому что ты не делаешь себе удобно. Переверни пациента, попроси полотенце, пересядь, включи свет. Вытащи язык из попы и не стесняйся, ты единственный, кто сможет им помочь, а значит, ты должна уметь. Тебе должно быть удобно. Не торопись, только когда ты уверена, начинай что-то делать, но не затягивай.
Я скольжу пальцем по контуру вены, выбирая удобную позицию для иглы. Не торопись. Не затягивай. Ты не лучше и не хуже, у тебя получится все, что получилось у других. Дыши носом и контролируй каждую эмоцию. Я здесь не потому, что ищу драму или героизм или играю в отсутствие выбора. Я здесь потому, что единственный человек, которого я хочу видеть лучшим, чем себя, – это я завтрашний и единственный человек, которому разрешается быть хуже меня, – я вчерашний.
– На заправку?
– Давай, Михалыч.
– Мороженое будете?
– И так холодно, какое еще мороженое?
– А я печку включу!
Шоколадное. Четыре утра. Минус восемь. Кажется, это называют счастьем.
ВЫШЕЛ ЁЖИК ИЗ ТУМАНА
Осталось только зарядить кардио-
граф и никого сегодня не убить.
Из диалогов скорой помощи
Остаток поля заволокло желтым густым туманом. Глинистая жидкая грязь проползала под обувь и одежду, забивалась под ногти, засасывала на каждом рывке, тоскливо протягивала вслед тягучие бурые пальцы. Взрывов больше не было, выстрелов тоже, только в стороне еле слышно стонали. Желтоватый туман отчетливо тянул хлористым. Легкие болели, голова болела, хотелось пить. На спине мертвым грузом лежал кардиограф, слева громко пыхтела Варя, отвоевывая у грязи еще более тяжелую сумку с медикаментами. Мы ползли. Начальный отрезок этого безумного марш-броска установить было невозможно. Я не помнила. В памяти существовала только грязь, свежий металлолом и химозный туман. Мы ползли, а за нами ползла смерть, и у смерти было имя. Иногда попадались тела. Расчлененные, истекшие кровью, относительно целые. Окоченевшие и холодные, чуть теплые. Некоторые еще стонали. Варя подползала ближе, осматривала трупы и сдвигалась в сторону: «Готов». Смерть делала короткий взмах чистым блестящим лезвием. Косой неудобно. Скальпель. Мне хотелось возразить, закричать, что по протоколу реанимации еще на 30 минут, но мешал зажатый в зубах перевязочный пакет. Челюсть свело судорогой. В завесе тумана проступили очертания очередной железной конструкции. Четыре металлических столба параллельно друг другу, ржавая сетка, переборки. Кровать. Больничная кровать с белыми чистыми простынями. Ни единого пятнышка. На постели лежит Валек. Две руки, две ноги, блестящая лысина.
– Этот еще откуда? – недоумевает Варя. – В списках не значится.
– Внимание! – тонким веселым голосом объявляет Валек. – Считалочка про ежика. Вышел ежик из тумана...
Перевязочный пакет падает в грязь. Я кричу.
* * *
Я открыла глаза. Ничего не изменилось. Темнота осталась темнотой, тонкая куртка – курткой, внутренности уазика – промерзшими и тесными. И опять Валек. Согласно юнговским законам, он уже давно сгинул в подсознании вместе с целым пластом неприятных воспоминаний и периодически прорывался оттуда в кошмары. Всегда без повода. Я осторожно разогнула спину, пошевелила конечностями. Спина болела, руки замерзли, ног не было. Хотелось пить.
– Варя, у нас есть вода? – Для убедительности я постучала по переборке.
– Только для инъекций! – ответили спереди резко и звонко.
Дистиллированную воду пить пока не хотелось – на вкус хуже болотной. Я закусила язык и принялась ждать, пока рот наполнится слюной. Вода. Я наклонилась над сумкой с растворами. Луч фонаря скользнул по пластиковым бутылкам.
– Я, конечно, ни на что не намекаю, – я снова постучала по переборке, – но физраствор у нас замерз. Как насчет отопления?
– Бензин экономим, – жестко ответил другой голос, низкий и пробивной. – До ближней заправки... как до ближнего магазина.
– Замерзну ведь! – Я вложила в голос как можно больше угрозы.
– У нас тут пожар недалеко. Выйди да погрейся! – откликнулся опять высокий и звонкий.
Я посмотрела в окно. Сквозь махровые хлопья метели пробивалось зарево. В другой стороне огня не было, только снег. И темнота. Очередной порыв ветра тряхнул уазик и забросил в щель горсть колючего снега. Я оттолкнула сумку с растворами поближе к печке (когда-нибудь ее да включат), а дыру под дверью закрыла сумкой с акушерским набором: замерзнуть там, кажется, было нечему. Спина болела. От такой постели заболит. Я с сожалением посмотрела на носилки. Носилки занимала бесформенная черная масса. Она храпела и воняла перегаром.
– Михалыч, эй! – Я деликатно пнула массу под предполагаемое ребро носком ботинка. – Не замерз?
– Бу-бу-бу... – поделился своими соображениями Михалыч, – ы-ы-ы...
На Михалыче была фуфайка, кажется, довольно теплая. Забрать, что ли?
Я снова толкнула переборку:
– Так и будем стоять? Там еще не скоро догорит!
– Мы не МЧС, – наставительно произнесла Варя, – в очаг лезть не имеем права.
– Что-то тебя это в прошлый раз не остановило, – проворчали с водительского места.
– Пожар без пожарных – жалкое зрелище. Пойду покурю.
– Цигарку твою сдует. Вместе с тобой.
Никого больше не слушая, я рывком распахнула дверь. Ветер услужливо подхватил лист металла и шарахнул о корпус машины. Вокруг мгновенно завертелось и взвыло, ботинки набились снегом по самые носки. Я слепо шагнула в сторону, протянула руку и нащупала скользкий полиэстер Вариного комбинезона.
– Дура, – сказала Варя. – Чуть дверь не снесла. Ну, пошли поглядим на твой пожар.
Горела баня. Ярко, с треском, по-новогоднему. Вокруг бани суетились местные. Бестолково тащили ведра, лопаты, багры. Кто-то посообразительней неспешно отпинывал горящие головешки подальше от жилого сектора. Женщины просто смотрели и перекрикивались малозначимыми фразами. Пострадавших не было. Опасение вызывал порывистый ветер и непосредственная близость от домов. Пожарные задерживались. На прибывшую бригаду скорой хозяева бани посмотрели без энтузиазма и спросили, нет ли в машине противопожарных средств. Варя предложила жаропонижающую смесь. Хозяева отказались и посоветовали езжать с миром по другим неотложным делам. Однако протокол требовал дождаться пожарных. Я снова забралась в «буханку» и свернулась в углу, где, казалось, было потеплее. Знакомые спасатели говорили, что в мороз машина превращается в консервную банку и застрявшим предпочтительнее ночевать в сугробе. Пусть так. Зато ветра нет. Вышел ежик из тумана...
* * *
В хирургии Валек прописался давно и надолго. Никто не помнил уже, почему его называли не Валя, не Валентин, а именно Валек, почему по имени, а не по фамилии. Вальку было под шестьдесят, имелась у него соответствующая возрасту бесформенная внешность и замашки интеллектуала, была округлая лысина, жировые складки на боках, не хватало двух пальцев на левой руке и правой ноги. По поводу отсутствующей ноги он и пребывал в стационаре. Валек страдал системным атеросклерозом запущенной стадии, сосуды нижней конечности с кровоснабжением не справлялись. Современная медицина уже давно могла предложить восстанавливающую операцию, однако на Валька квоты не нашлось: Минздрав рассудил, что пенсионер без ноги – более экономный вариант, чем дорогостоящая операция. А может, случай пациента оказался безнадежным для сосудистого хирурга и причины его инвалидности носили анатомический, а не экономический характер. Как бы там ни было, а ногу Вальку отпилили, и культя не хотела заживать вот уже четвертую неделю. Валек проживал в шестиместной палате, знал весь персонал поименно и ко всем обращался на «вы». Обожал народный фольклор матерного содержания. Единственным цензурным произведением в его исполнении была нехитрая считалка, с помощью которой Валек определял, кто из соседей сегодня вынесет его судно.
Он усаживался на постели и без тени улыбки принимался по очереди тыкать редкими пальцами в присутствующих:
Вышел ежик из тумана,
Выпил водки полстакана,
Посмотрел в пустой стакан
И опять ушел в туман...
Провинившийся перед судьбой усмехался или возмущался в зависимости от настроения, однако утку выносил обязательно.
* * *
– Есть свет в этой организации? – Варя с истеричной силищей заколотила по двери.
За забором протяжно отозвалась собака и зазвенела цепь.
– Добрый вечер, – грустно поздоровались с порога, зажигая фонарь.
– Открывайте скорее, заметет нас – сами будете откапывать! – пригрозила Варя.
В доме было натоплено. От голландки в центре комнаты шел жар. Покойник чинно возлежал на диване. Выделялись сухие паучьи пальцы на груди и острая подвязанная челюсть.
– Вы бы так не топили, – Варя подозрительно повела носом, принюхиваясь, – а то трех дней не долежит. – Она никогда не стеснялась в выражениях.
Бледная новоиспеченная вдова на замечание никак не отреагировала. Апатия. Я попыталась прикинуть стадию стресса. Почему-то все психологические теории рядом с живыми и страдающими людьми кажутся отвратительными. Я ткнулась носом в чашку с чаем, высматривая обстановку сквозь поднимающийся пар, а свободной рукой подвинула поближе вазочку с конфетами. Внутри все отогревалось и таяло. На улицу не хотелось. Варя выписывала данные из амбулаторной карты, напевая под нос нечто невнятное и немузыкальное. Крашеные черные волосы, крашеное яркое лицо, красный комбинезон с нашивками скорой помощи. Она знала себе цену, знала цену своей работе, выше своего места не прыгала, но и согнать ее с этого места было невозможно. Она не боялась лезть в очаги ДТП и никогда не поворачивалась спиной к людям на адресах. К родственникам покойников относилась как могла корректно, а самих жмуриков будто не замечала вовсе: все, что переставало быть живым, автоматически выпадало из ее поля интересов.
– Будьте здоровы!
Варя решительно захлопнула папку и направилась к выходу. Ее чашка осталась нетронутой. Я молча посмотрела на фельдшера. Варя адресовала мне такую же молчаливую телеграмму. Начался обмен мыслями.
«Задержимся?»
«Пора».
«Там холодно».
«Двадцать минут прошло».
«Еще полчаса».
«Нет времени».
«Вдова».
«Давление наверняка есть. Хочешь оформить?»
«Полечить можно, почему нет?»
– Женщина, вам, кажется, нехорошо? Разрешите давление померить?
– Диспетчеру, 147-я, с констатации, родственнице плохо, криз, оформляйте вызов. Да отцепись ты уже от чашки, кардиограмму снимай!
Кардиограф выплюнул ленту стандартной длины и удовлетворительного качества. Электроника хорошая, связи с центром нет, но здесь, за городом, и передавать некому. А жаль.
– Подъем. «Флаги». Нижний отдел, перегородка.
– Ну, вот и потянули время. Довольна?
На догоспитальном этапе диагноз «инфаркт» не ставится, есть менее понятная и менее пугающая формулировка «ОКСпST», однако объем работы от этого не меняется. В машину на носилках, впрочем, необязательно, перед транспортировкой доступ в вену, нитраты, на болевой синдром – морфин, не потерять ампулу, до стационара дольше двух часов – начать тромболизис, впрочем, тромболизиса не получится, Варя сама просила вечером не выдавать ей дорогостоящие ампулы, чтобы «не списывать эту хрень с кучей бумажек», аспирин, гепарин...
– Гепарин пять тысяч единиц.
– Принято.
Вскрыть ампулу, набрать, развести, в сис-тему.
– Стоп! – Варя без церемоний перехватывает руку. – Сколько здесь?
– Пять...
– Чего пять?
– Кубов.
– Единиц. Надо – единиц.
Молчит. Отмеряю дозу. Много. Почти убила. Руки дрожат. Не сейчас. Работать. Гепарин. Опять гепарин.
* * *
Я делала уколы и ставила капельницы два раза в день. Сперва было страшно, затем интересно, потом скучно. Хотелось самой выписывать листы назначений и смущенно принимать коньяк из рук благодарных пациентов, а не выполнять указания врачей. Я стала ходить на обходы. Из обходов я узнала, что врачи придумывают рецепты не из головы, а тоже выполняют указания клинических протоколов или же просто списывают у коллег. И я знала, что рецепты однажды мне надоест выписывать, так же как надоели уколы и капельницы.
Я подошла с лотком к постели Валька и откинула край одеяла, по привычке отведя взгляд. Меня уже давно не смущали открытые раны и голые тела, но конкретно на Валька почему-то смотреть не хотелось.
– Почему вы не смотрите? – Валек доброжелательно улыбался. – Смотрите, если вам нужно.
Я промолчала. Обработать спиртом, уколоть, ввести, выкинуть шприц. Мозг уже давно перестал заниматься глупостями вроде проекции боли на собственное тело или рвотных рефлексов в ответ на не особо приятные запахи, но упорно заставлял бросать контрольный взгляд на собственные ноги при виде заживающей культи.
– Я вам всем очень благодарен, – продолжил Валек. И внезапно погрустнел: – Только, пожалуйста, не надо меня жалеть. Без жалостей, неловкостей и всей вот этой этики. Я просто хочу жить, понимаете?
* * *
Типовая полукирпичная развалюха с набором хозпостроек и здоровенным двортерьером на цепи освещалась единственным, скрипящим на ветру фонарем. Внутренний интерьер тоже не выделялся оригинальностью; пациентом оказалась невесомая на вид старуха, занимавшая низкую лежанку возле печи. Дыхание самостоятельное, реакция на боль есть, речевого ответа нет, кома, 7 баллов, не больше. Здесь чаи распивать не получится.
– Что случилось?
– Отравилась грибами.
– Какие грибы?
– Мухоморы.
– Какие?
– Обычные. С красными шляпками... в крапинку.
– И как же вы их отличить не смогли?
– Да мы, собственно... Отвар готовили.
– Бабушка – наркоманка у вас? Или жилплощадь не поделили?
– Что вы, как можно... У нее рак, понимаете? Она попросила. Говорят, помогает.
– Кто говорит?
– Медсестра в районной больнице. Она и рецепт записала, хотите сфотографировать? «Два гриба варить в 500 воды на медл. огне до 1 стакана жидкости, отдельно сварить обычный суп-вермишель (картошка, лук, морковь), на порцию добавить ½ стакана грибного отвара».
– Ясно. Где же вы в декабре мухомор-то нашли?
– Она же и передала. Медсестра то есть. Мы-то не хотели, как-то это опасно, но бабушка настаивает. Это серьезно, да?
– А вы как думаете?
– Варя, дыхание падает.
– Кислород тащи.
Кислорода в баллоне оставалось совсем немного. До больницы должно хватить. Медсестра или совсем чокнутая, или родственники что-то попутали, или с бабушкой проблемы... Рак, похоже, инкурабельный, может, наркотиков не хватило...
– Вы думаете, мы ее убить хотели? – кричит вслед отъезжающей машине дочь. (Ее босоногая тень закрывает половину двора, раскачиваясь под скрипящим фонарем.) – Мы же люди! Не бывает так, чтобы не лечилось, всегда чем-то лечится! Она просто хотела жить, понимаете?
...и опять ушел в туман.
* * *
Окно в конце коридора выходило на крышу соседнего здания. Некоторые дежуранты бегали туда курить, накинув больничные одеяла поверх хирургических костюмов. Специально для курильщиков санитарки застелили половиком подоконник и держали рядом с выходом ватник на случай холодной погоды. Я не курила, но к окну подходила регулярно, в него всегда можно было наблюдать что-нибудь интересное: рассвет с левой стороны, закат с правой, жирных голубей, туповатых воробьев и умных ворон на крыше. Из окна открывался вид на проезжую часть, подъезд к приемнику и больничный двор, и везде имелись следы жизни во всех ее гранях и проявлениях. В тот вечер из окна наблюдались: бригада дорожников в ярких жилетках, бесконечный поток машин, инертная мохнатая живность возле морга, две скорые напротив приемника, лежбище местного неуловимого бомжа на крыше и Валек. Валек стоял на краю с сигаретой в зубах, опасно балансируя на одной ноге. Костыли валялись в стороне. Как он выбрался на крышу и что там забыл, с ходу понять не удалось. Я перелетела через окно, забыв про ватник и сквозняк в отделении, подбежала к краю и схватила Валька за локоть.
– Ты что здесь делаешь?
– Курю. Да отпустите вы, в самом деле!
Я оттащила Валька на безопасное расстояние. Внезапно стало холодно.
– Что ты там забыл? Разбиться захотел?
– Я всегда здесь курю. Что вы так перепугались? Вы... да вы, наверно, думали, я спрыгнуть решил?
– Похоже на то. Зачем так близко к краю? Ты же не удержишься на... – Я оборвала фразу и, не зная, как закончить, перевела взгляд на костыли.
– Ой, надо же, я и забыл. Будьте добры, подайте, пожалуйста... Тут, знаете, ощущаешь себя как в свободном полете...
– Вам свободный полет противопоказан. И курение, между прочим, тоже.
– А вы забавно ругаетесь. И очень легко одеты, нехорошо это, простудитесь. Возьмите мой халат. Вы ведь не курите? Все равно, я был бы не против с вами постоять, только оденьтесь, а то будет как в одной... считалочке.
Он стоял, прислонившись к дымоходу, опять забыв про костыли, и смотрел на заходящее солнце с каким-то первобытным интересом, начисто лишенным страха, широко раскрытыми, слезящимися и тут же высыхающими на ветру глазами. И солнце его не слепило.
* * *
– Твою мать! – Водитель резко ударил по тормозам.
– Что такое, Наташенька? – сонно пропела Варя с соседнего сиденья.
– Понавылазит живности!.. – Наташа добавила еще пару крепких выражений и тяжело замолчала.
– Сразу видно – любитель. К тому же женщина, – закатила глаза Варя.
– Есть у нас тут один – мужчина! К тому же профессионал! – в тон ей ответила Наташка. – Вон, на носилках катается, Машку развлекает.
– Ды-а! – многозначительно оповестили
сзади.
– Молчи, пугало!
– Наташа, кого мы раздавили?
– Да кто ж знает, енот или алкаш. – Наташка врубила дальний свет и внимательно вгляделась в заснеженную трассу. – Ежик. Кишки наружу.
– Эх, Наташенька, – снова затянула Варя, – что ты на линии забыла, скажи мне?
– А что, мне этого бухарика с вами наедине оставлять? – грубо поинтересовалась Наташа.
– Отписали бы, – пожала плечами Варя.
| Далее