Надо много пережить,
чтобы стать человеком.
Антуан де Сент-Экзюпери
Светало... Скрипнула калитка, на соседней улице блеснуло оконце дома. Горизонт засветился нежной красноватой полоской, и звездочки на небе стали гаснуть одна за другой. Варя ускорила шаг и за околицей села припустила с холма бегом. Ее огромная брезентовая сумка хлопала по ногам, горестно вздыхая в тишине утра.
Спуск закончился, и девушка перешла на быстрый шаг, поглядывая на восходящее солнце. Сегодня она припозднилась, потому что сосед Мишка никак не хотел ее отпускать. Всю ночь продержал в объятиях, но так и не поцеловал. Вспомнив это, Варя засмеялась и побежала еще быстрее.
Поезд вот-вот подойдет, и Фомич рассердится, если она не успеет к выгрузке почты из вагона. Он хотел казаться строгим начальником, покрикивая на почтальонов, но Варя-то знала, что он добрый. Перегрузят они сейчас почту на тележку, отвезут к себе, разложат по ячейкам и сядут за чаепитие. Для порядка Фомич поворчит на молодежь, не забывая подкладывать Варе-сиротке кусочки сахара побольше, и начнет философствовать на житейские темы, обычно повторяя одно и то же.
Варя каждый раз терпеливо выслушивала старичка, загружала сумку, чмокала его в аккуратно выбритую щеку и убегала в свои Васильки. Летом отмахать три километра от станции до поселка ей, пятнадцатилетней и длинноногой, труда не составляло. Вот зимой иногда так задует холодный ветер, что руки и ноги мигом коченеют. Хорошо, Фомич для нее шубейку где-то добыл да старые валенки подшил.
Прибежит она сейчас домой, перекусит наскоро и сразу начнет разносить письма односельчанам. Опять на завалинке возле своего дома будет поджидать Халтуриха – в надежде получить весточку от единственного внука. Третий год письма нет. Прошмыгнуть мимо зловредной бабки было невозможно: та караулила с самого утра. Так что хочешь не хочешь, а надо показывать ей все конверты и выслушивать, что она, вертихвостка, наверняка письмо от внука на почте забыла, и Бог ее за это накажет.
А Бог давно уже наказал Варю. Простудились папа и мама на колхозной работе и умерли оба от воспаления легких, оставив дочку одну. Не было у нее родни, полной сиротой стала. Хоть успела закончить шесть классов, да председатель сельсовета пристроил на почту. Получала, конечно, немного, но, если особо не тратиться, на жизнь хватало. Помогала картошка со своего огорода.
Халтуриху Варя приметила издали и заранее напряглась. Но сегодня как-то странно повела себя старушка. Тяжело кряхтя, поднялась с завалинки и шагнула навстречу. Протянула что-то в чистой тряпице и грустно проговорила:
– Я тут картофельных оладушек испекла, Варюша. Помяни моего погибшего на Перекопе сыночка – Андрюшу. Извещение тут намедни пришло. Раздели со мной горе, сиротинушка.
Девушка от этих слов оторопела, а поняв, что бабушка путает время, обняла и бережно посадила ее на привычное место. Отойдя подальше в переулок, Варя прислонилась к чьей-то ограде и расплакалась. Сын Халтурихи погиб еще в Гражданскую.
Разнеся почту по селу, Варя повернула на хутор, числившийся бригадой колхоза. Папа как-то рассказал, что сюда выселили из деревни кулаков. Здесь они и обустроились, но в колхоз вступили много позже других крестьян, да и то по принуждению. Жили затворниками, но письмоноску встречали приветливо и даже провожали назад, если было поздно. На хутор всегда приходило много писем и газет.
Идя домой, Варя подумала: надо написать Халтурихе письмо от внука! На следующий день с трудом уговорила Фомича на подлог, и, когда дело было сделано, помчалась в деревню. К ее удивлению, место бабуси на завалинке пустовало, а в ограде толпились люди. Варя вошла в дом. Халтуриха лежала на кровати, было видно, что она на последних вздохах. Варя вложила ей в руку конверт и, заикаясь, проговорила:
– Бабушка! А вам письмо пришло от внука!
Та дрожащей рукой поднесла конверт к губам, поцеловала и... затихла.
Притомилась в тот день Варя. Возвращаясь с хутора, присела под раскидистую березу передохнуть да и заснула. Снились ей улыбающиеся матушка с батюшкой и строгая Халтуриха.
Проснулась от какого-то внутреннего холода. Увидела над собой ветки березы и пронзительно чистое голубое небо. А на душе было неспокойно, появилось недоброе предчувствие.
За каждодневной беготней совсем забыла Варя про свое хозяйство, а тут как-то разом всё посыпалось: упал забор, завалился погреб, прохудилась крыша, закончились дрова. Попыталась что-то сделать сама, да ничего не получилось. Поплакала тихонько и пошла просить помощи у Мишки.
Хоть Мишка и тюха-матюха, но рукастый. За неделю всё подлатал, наладил. Варя на радостях сварила свежей картошки, нарезала малосольных огурчиков и выставила бутылку водки. Мишка поесть поел, а водку пить не стал. Обнял на прощанье Варю и неожиданно сказал:
– Мне, Варя, на днях в армию идти. Не хочу тебя, такую молодую, поганить. Ты жди меня! Вернусь – поженимся!
Выпалил он всё на одном дыхании и впервые поцеловал девушку в губы, жарко и нежно. И сразу ушел, топая сапожищами.
Хмурым показался Варе 1939 год. Только оттрещали крещенские морозы, как кругом завертело, завьюжило. Утром она откапывала выход из своей избенки, а до станции добиралась на лыжах.
Единственная радость – письма от Миши. Запрёт Варя вечером дверь на крючок, закроет окно занавеской и начинает читать-перечитывать. Приходили письма каждую неделю. Но вдруг почему-то перестали. Четырежды писала она в военную часть, а ответа нет и нет.
Лишь весной следующего года пришло коротенькое письмецо: «Варя! Меня демобилизовали по здоровью. Скоро прибуду на радость и горе разом. Целую. Миша».
Встретила она его через месяц, когда зашла домой пообедать. Он сидел на крылечке, смоля папиросу. Увидел ее – обрадовался, подхватил костыли и заспешил навстречу на одной ноге. А она прижалась к нему и прошептала:
– Ничего, ничего! Все будет хорошо, миленький ты мой!
– Принимай, Варенька, жениха-калеку. Если примешь такого, сегодня и поженимся.
– Дурачок ты, Миша! Я ведь ждала! Входи в дом хозяином, – торжественно распахнула она перед ним дверь.
Ранним утром, когда туман еще не ушел от озера, зашагали молодые в райцентр – регистрировать отношения. Домой супруги Семины вернулись к вечеру. Варя успела забежать на почту и выправить себе отпуск на три дня. Мишины родители поджидали у калитки дома с караваем на расписном рушнике. Молодые расцеловали их, отломили по кусочку хлеба, макнули в соль и с удовольствием съели. А потом посмотрели друг на друга и счастливо рассмеялись. Так началась их семейная жизнь.
Жили в доме Вари. По вечерам часто лежали, обнявшись. Варя положит голову на мужнину грудь и слушает его рассказы о войне с финнами.
– Тысячи наших солдат и командиров зазря полегли! – говорил Миша с горечью. – Да кому что скажешь?
Миша стал другим после войны. Отремонтировал завалившийся сарай и сварганил там слесарку. Паять, лудить, чинить замки, примусы – всё мог. И никому не отказывал. Крепко зауважали его на селе. Да и приработок у главы молодой семьи появился.
А как-то за ужином он с гордостью объявил:
– Я, Варенька, теперь колхозный кузнец! Буду получать на свои трудодни хлебушек. Заживем, как все!
– Миша! Тяжело ведь тебе работать на одной ноге!
– А я у председателя выпросил молотобойца. Завтра будем трудиться уже вдвоем. Мне, Варя, даже мешок муки сегодня привезли. Пеки, жена, блины да пироги!
Он дурашливо обхватил жену и стиснул в объятьях.
– Ой, Мишенька, меня теперь нельзя так жать! – сказала Варя строго. – Тяжелая я. В мае рожать буду, готовься, папаша!
Зимние дни коротки, а дел в той же кузнице всё больше. Теперь и Варя, и Миша на работу уходили раненько, а возвращались уже затемно. Хорошо, родители Мишины то дом протопят, то сварят чего, а то бы молодые и картошку в подполе заморозили, и голодными были бы оба.
К весне привезли Мише протез, и вскоре отставил он костыли, опирался только на тросточку. И у Вари походка изменилась, стала плавнее, осторожнее. А когда до родов осталось не больше пары недель, выдали ей двойную зарплату и предоставили отпуск. Свекровь нашила бумазейных распашонок, носочков, нарезала пеленок. Свёкор за три мешка картошки выменял на рынке детское одеяльце и кружевную шапочку. А больше всех старался будущий папаша. Привез с хутора долбленое деревянное корыто купать младенца, к потолку подвесил зыбку и отковал красивую коечку.
Дочка родилась ясным апрельским днем 1941 года. Услышав от отца эту весть у себя в кузнице, Миша от радости даже расплакался. Сбросил фартук, кое-как обтер лицо и руки и бойко захромал домой. Отец еле поспевал за ним.
За все свои двадцать три года Миша второй раз выпил стакан водки. Первый раз – от боли в госпитале, когда отняли ногу. Сейчас Варя не могла наглядеться на счастливое лицо мужа и думала, что так будет всегда.
Урожай прошлого года позволил колхозу не только выполнить обязательства по хлебозаготовке перед государством, но и богато оплатить трудодни. А на общем собрании решили к майскому празднику радиофицировать деревню. Миша отковал крючья для крепления проводов к домам. Колхозники выкопали ямы под столбы. Специальная бригада устанавливала черные тарелки репродукторов. Специалисты из района монтировали в клубе радиорубку.
Наконец наступил день, когда включили репродукторы. Вначале в них что-то зашипело, а затем заиграла музыка, да так чисто и громко, что все кошки перепугались и, взъерошив шерсть, попрятались под лавки. Ликование было всеобщим, пацаны не жалея ног бегали от одного уличного репродуктора к другому, проверяя звучание. Старушки от страха крестились.
Май одарил колхозников щедрым солнцем и теплыми дождями. Сев закончили на диво быстро.
Варя, оставив дочку на догляд свекрови, вернулась к работе, наматывая за день по многу километров. По обрывкам фраз, которые слышались при сортировке писем, по отдельным словам начальника, по крикливым заголовкам газет она поняла, что надвигается война. Выгружая на станции почту, все чаще видела Варя на путях воинские эшелоны с зачехленной техникой. Да и в деревне мужики пограмотней не раз упоминали это слово – война. Это страх, это гибель... И это никак не вязалось с нынешней жизнью, с жизнью ее мужа и ребенка.
Ранним июньским утром Варя, покормив дочку, отправилась с Мишей на озеро бросить невод. После прошедшего ночью теплого дождя в окрестных болотах гулко квакали лягушки. С озера потянуло туманом, который прикрыл береговую отмель. Издали, с хутора, доносилось пение петухов.
На лодке Семины переправились на другой берег реки, к старому мосту, а оттуда по камышовой прогалине легко перетащили лодку на озерную воду. Рыбные места здесь Миша знал с детства.
Туман начал редеть и открыл водную гладь, а на ней – чету лебедей. Те плыли, гордо подняв головы. Вот один вскрикнул и встрепенулся, мощно расплескал возле себя брызги, как бы предупреждая людей: «Не мешайте нам быть вместе!» Отплыв подальше, лебеди широко расправили крылья, разбежались по воде и, вытянув шеи, полетели вдаль.
В это время неподалеку грохнул выстрел. Второй... Третий...
– Беда в деревне, Варя! – вскакивая в лодку, крикнул Миша. Усадил жену на весла, а сам спешно начал выбирать невод. Добравшись до своего берега, увидели на пеньке отца Миши Николая Александровича со старенькой берданкой, лицо его было мокрым от слез.
– Война, детки! Война с Германией! Горе! Опять горе!
Когда дошли до родной улицы, с репродуктора на столбе передавалось сообщение Молотова о вероломном нападении на СССР гитлеровской Германии. В толпе то здесь, то там метался и замирал без ответа вопрос: «А где Сталин?» Люди в одиночку и группами стали расходиться по домам со своими думками. Внезапно небо закрыла темная туча, и пошел ливень.
Следующий день начался с невообразимой суеты: на машинах и конными наехали военные; сельсоветчики разносили повестки о мобилизации резервистам и призывникам; на военный учет взяли трактора, автомобиль-полуторку и лошадей. Машину, оба трактора и лучших лошадей забрали через два дня.
Варя теперь разносила кроме писем и повестки. Вой и стон стоял по всей округе. Мужики уходили воевать. Фронт проходил не так далеко от деревни.
Насколько можно было понять из радиосводок и газет, враг наступал сплошным фронтом от Балтийского до Черного моря. К осени шок от потерь постепенно притупился, сотрудники НКВД начали формировать партизанские отряды, закладывать их базы. Ночами увозили мужчин, парней, девчат на станцию Сухиничи, там пока базировались партизаны.
Мишу, который тоже записался в отряд, увезли октябрьской ночью. Только и успел он поцеловать сонную дочку да плачущую жену.
Варю, хорошо знавшую местность, поселили на станции Локоть для связи между подпольщиками и отрядниками. Ревом ревела она, прощаясь с дочкой и родителями мужа, ставшими ей родными.
Хромоногий мужик с увесистым мешком инструмента хорошо обосновался в оккупированном Смоленске: недалеко от железнодорожной станции появилась мастерская по мелкому ремонту. Мастер жил здесь же, в пристройке. Застать его на рабочем месте можно было в любое время суток. Захаживали сюда и немцы, и полицаи: обувку подшить, часы починить, а то и просто подальше от начальства выпить дешевой самогоночки.
Никто и не догадывался, что из пристройки подземный ход вел в подвал, где ремонтировалось оружие, изготавливались мины. Когда-то на этом месте стоял купеческий дом, но после пожара в 1812 году площадку заровняли и построили каретный двор. О подвале знали только чекисты.
Однажды зашла в мастерскую бойкая торговка из Рославля с целой корзиной барахла. Увидев ее, мастер побледнел и застыл на месте с дымящейся сигаретой в руке.
– Варечка, – невольно шепнули губы, и тут же он начал вытирать вроде как от табачного дыма выступившие слезы.
А торговка затараторила без устали:
– Мой поезд уходит через час, заказ срочный. Посмотрите у примусов золотники, заправьте-ка их и отремонтируйте сапоги. За срочность я привезла сала и сигарет.
Потом осмотрелась и добавила:
– Как неопрятно! Накурили, хоть топор вешай! Учти, миленький, заказик мой исполни, а то пожалуюсь на тебя вон тем! – И указала на полицаев.
Из сказанного Михаил понял: срочно нужны мины, в сапогах спрятаны листовки, в сигаретах – сообщение подпольщикам, а над ним самим нависла беда, нужно срочно уходить.
Торговка вернулась в оговоренное время, забрала товар и протянула мастеру пачку сигарет со словами:
– За все тебя благодарим!
Взглянула на Михаила увлажнившимися глазами и, подхватив потяжелевшую корзину, поспешно вышла.
После серии дерзких взрывов на железнодорожных станциях ненадолго удалось задержать продвижение фашистских войск, что помогло частям нашей 33-й армии выйти из окружения. Но дорого пришлось заплатить за эту операцию. Начались повальные аресты. При малейшем подозрении в причастности к взрывам – расстрел.
По всей линии железной дороги начались провалы явок. В цепочке подпольщиков появился предатель.
В пачке сигарет, принесенной Варей, находился приказ срочно закрыть точку и уходить по указанному адресу. Сделать это Михаил не успел. За ним пришли, когда он минировал подвал. Герой отстреливался до последнего патрона, а после выдернул чеку умело вмонтированной в деревянный протез гранаты. Жители соседних улиц вздрогнули от грохота, а некоторые и увидели, как метнулось из-под земли огромное пламя...
Варя об этом ничего не знала из-за приказа спешно выехать в Бобруйск и там осесть на явочной квартире. Долгим оказался переезд. Постоянные проверки, обыски, недоедание и страх измотали ее. На место прибыла больная, изможденная. На явку сразу не пошла. Сняла недорогое жилье и временами, пристроившись в укромном месте, наблюдала за домом с явочной квартирой. Вот вышел оттуда человек и, озираясь, нырнул в проем забора. Минут через десять из дверей появился юноша и быстрым шагом направился к центру. Интуиция подсказала, что за ним надо проследить. Когда тот вошёл в управление полиции, стало ясно: предатель!
Варя вернулась к наблюдательному пункту. Вновь показался тот же юноша, а следом в дом зашел полицейский. «Засада! Что делать?» – растерянно подумала она и вдруг увидела, что к дому уверенно приближается моложавый мужчина в цивильной одежде с докторским саквояжем в руке. Вопреки всем инструкциям, Варя решилась на отчаянный шаг. Как только мужчина поравнялся с ней, бросилась ему на шею:
– Братишка! Родной! Как я рада встрече!
Обнимая и целуя мужчину, успела шепнуть:
– Там засада! Надо уходить!
Тот сразу подыграл: тоже поцеловал ее, обнял за плечи и бережно увел до ближайшего переулка.
– Встречаемся сегодня у кассы кинотеатра в шесть вечера, – сказал и исчез.
В назначенное время, ожидая за колонной, Варя увидела, как мужчина подошел к кассе и незаметно осмотрелся по сторонам. Она вышла из своего укрытия и, держа в кармане руку с пистолетом, назвала пароль. Незнакомец правильно назвал отзыв. После чего облегченно улыбнулся и увлек ее в глубину аллеи, подальше от лишних глаз. Там, прохаживаясь взад-вперед, он сообщил:
– Разгромлено практически все подполье. Мы не смогли выйти на след предателя. Я командир разведгруппы партизанского отряда «Чапаев» – Бырда Олег Николаевич. Сегодня вы спасли мне жизнь! И не только мне! Спасибо вам за прозорливость! Оставаться нельзя. Сегодня ночью уходим в отряд. Постарайтесь запастись теплой одеждой и провизией на два-три дня. Встречаемся у коновязи базара в десять вечера.
Время ожидания тянулось вечность. Зато не успела Варя подойти к коновязи, как тут же подъехала бричка, и ее куда-то повезли. Часа через три остановились за околицей села покормить и напоить лошадей. Тихо подъехали люди еще на двух подводах. И по чавкающим дорогам путь продолжился. Варя, утомленная всем пережитым, уснула и проснулась уже на утренней заре, когда остановились в густой роще на берегу реки.
– Всем отдыхать! Дальше пойдем пешком! – скомандовал Олег Николаевич и блаженно вытянулся на земле.
Солнце с трудом пробивалось сквозь ветки, рассекая лучами утренний туман и будоража лесных птиц. Люди выстроились цепочкой и пошли. Впереди шагал юркий мужичок в разбитых ичигах, с большой палкой в руке, а сзади двое на веревке вели избитого мужчину из явочного дома. Шли тихо, подчиняясь жестам проводника и командам Олега Николаевича. Миновали болото, остановились на небольшом островке и устроили привал. К вечеру вышли к охотничьей заимке, легли не раздеваясь, кто где, и тут же уснули.
Утром вытряхнули все припасы на плащ-палатку Олега Николаевича, разделили поровну и съели до крошки. Через час продолжили движение. Проводник остался в избушке, впереди теперь шел Олег Николаевич. Вскоре были уже в партизанском отряде.
Через трое суток Варю вызвали к командиру. Высокий черноволосый мужчина, похожий на грека, усадил ее напротив себя и спросил:
– Дорогу назад найдешь?
– Только после избушки до рощи за болотом.
– Слушай приказ! – Командир дважды затянулся папироской. И медленно, с ударением на каждом слове продолжил: – Разоблаченный с твоей помощью провокатор признался, что в полицейском комиссариате Смоленска находится главный предатель – Охлопкин Николай Николаевич. Он действует от имени штаба партизанского движения округа. На его совести сотни смертей наших людей. Его нужно ликвидировать во что бы то ни стало! Вместе с тобой пойдет Олег Николаевич. Задание понятно?
– Так точно! – по-военному ответила Варя и направилась к выходу. Остановилась. Повернулась к командиру и просяще заглянула ему в глаза: – Я оставлю адрес дочери. Если погибну, вы уж побеспокойтесь о ней!
– Что ты, что ты, доченька! – обняв Варю, командир по-отцовски поцеловал на прощанье в щеку и подтолкнул вперед.
В Смоленск прибыли только на пятый день. Задержались в хижине рыбака на берегу реки. Он-то и поведал о гибели Миши и передислокации полицейского комиссариата в Минск.
Лишь через месяц с трудом добрались до Минска. Целый день хоронились в развалинах большого здания, а затем перебрались на чудом уцелевшую явочную квартиру. Хозяин сообщил, что минское подполье разгромлено почти полностью. И здесь постарался опытный предатель.
Два дня кружили разведчики около управы, и наконец по фотографии удалось узнать Охлопкина в одном выходящем из здания мужчине. Когда подпольщику указали на него, тот уверенно заявил, что это господин переводчик, и живет он совсем рядом, у своей любовницы.
Ближе к вечеру устроили засаду в доме любовницы. Женщину связали и, заткнув ей рот кляпом, засунули в большой комод. Варя переоделась в ее одежду и стала ждать в прихожей, приглушив свет. Около восьми вечера за дверью раздались одинокие шаги и дзинкнул звонок. Варя очень спокойно открыла дверь и впустила любовника. Остальное доделали мужчины.
Охлопкина долго допрашивали в ванной... Варя не слышала, как приговор привели в исполнение. Очнулась от того, что кто-то брызнул в лицо холодной водой.
От всего пережитого начался у нее нервный срыв. Она то билась в корчах, то затихала в забытье. Обнаружила себя только на явочной квартире с головной болью и распухшим, кровоточащим языком. Дальнейшее Варя тоже помнила смутно. Она плыла на лодке, потом долго ехала на телеге...
Окончательно проснулась от стона лежащего рядом человека. По унылому завыванию двигателя поняла, что они в самолете.
– Пить... – чуть слышно проговорила она, и тут же над ней склонился человек в белом халате.
– Жива! Слава Богу! Будем жить, героиня ты наша! – с чувством заявил доктор, поднеся к ее губам фляжку с водой. – Скоро Москва, там и подлечим!
Майским днем 1944 года сошла Варя с поезда на своей станции с одним легким чемоданчиком в руке. Заглянула в полуразрушенное вокзальное помещение. Рядом повсюду следы войны: остовы сгоревших вагонов, скрюченные рельсы, руины зданий, раны воронок. А вот в уцелевшем зальчике вокзала стоял всё тот же довоенный бачок с холодной водой и кружкой на цепочке. Везде, где можно было приткнуться, спали, сидели, лежали уставшие, грязные люди, то и дело поглядывавшие на окошко кассы: когда откроется?
Глотнула Варя водицы и бегом по памятной тропе – в село, к доченьке, свёкру и милой свекровке. Еще издали увидела места пожарищ с одиноко торчащими печными трубами, пустые окопы около дороги, а у реки – обгоревшие немецкие танки. Лишь кое-где, небольшими островками, домишки уцелели, убереглись от огня, осталось подобие улиц.
Подбежала к месту, где стоял родной дом, а дома-то и нет. Ничего нет. Поникла Варя головой и заспешила на улочку Мишиных родителей. А там жилище и все надворные постройки тоже сгорели до земли. «Как будто жгли специально, – мелькнула мысль. – Где искать теперь?»
Так бы и стояла она долго в оцепенении, да увидела, что к ней торопится свекровь, ведя за руку подросшую девочку. Кинулась Варя навстречу, упала на колени, судорожно обнимая обеих, и зарыдала в голос...
Не успела она умыться и заплести дочке в косички купленные в Москве цветные ленточки, как начали приходить сельчане, неся всё, что у кого было: соленые огурцы, картошку, грибы, даже самогон.
– Немцы появились неожиданно, – рассказывала свекровь. – Наши старики разрушили мост, и фашисты из танков стреляли с того берега. Прилетели самолеты, бомбили всё подряд. Фашистам нужна была станция. Нашим тоже. И бились за нее целую неделю. Кругом горело всё: дома, лес, танки. Наши отошли, и следом поперли немцы. Заняли село и в тот же день трех баб изнасиловали. Так мальчишки, сыновья тех несчастных, в отместку подожгли немецкую машину с горючим. Стояла она у нас во дворе. Шофер спал в горнице и огня не увидел. А я увидела. Быстро завернула внучку в одеяло и выпрыгнула в окно. Лишь отбежала, как взрыв – и огонь до неба! Сгорел дотла дом, сгорели немцы и... мой Николай... – свекровь вытерла платочком слезы. – Приютили нас добрые люди. А когда немцев турнули, отдали нам дом старосты. Его и сына-полицая расстреляли...
Видели гости, что сидит сейчас за столом с дочкой на руках и слушает свекровь не прежняя словоохотливая Варя, а поседевшая взрослая женщина с печалью в глазах. Выпили по глотку... Долго молча сидели за столом. Слышен был только голос Машеньки:
– Мама. Папа. Мама.
Тишину нарушила старенькая учительница:
– Варя, я тебя учила с малых лет, ты выросла на моих глазах. Теперь вот всего навидалась, опыта набралась... Кому, как не тебе, стать председателем колхоза? Ты сейчас ничего не говори, а приходи завтра вечером на берег реки. Там всем селом и решать будем...
В тот вечер бурлил народ на берегу. Многие говорили, что надо своими силами восстановить колхоз под руководством Вари. В конце концов она согласилась. Под контору определила часть дома свекрови с отдельным входом.
Через два дня на своем тарантасе приехал секретарь райкома. Молча выслушал Варю, пристально рассматривая ее, поздравил с избранием и пообещал помочь семенами.
Варя и представить не могла, как трудно на голом месте силами одних женщин и подростков что-то сделать. Начали собирать оставшийся инвентарь да хромоногих лошадей, а из десяти самых работоспособных женщин сформировали рыболовецкую бригаду. Соорудили на озере причал, сколотили навес, инвентарную, и дело пошло. Рыбу продавали на станции, солили впрок, выдавали на трудодни.
Однажды невод зацепился донником, долго мучились, но отцепить не смогли. Послали в село за отчаянной ныряльщицей Ульяной, прозванной Тиной. Та любила доставать до дна на любой глубине и доказывать это, демонстрируя донную тину. Первый раз нырнула Тина, чтобы отцепить невод, второй раз – безуспешно. А на третий, вынырнув и с шумом хватая ртом воздух, прохрипела:
– Трактор там! Целенький, с зацепленным тросом. Невод я освободила!
Пока Тина отогревалась горячим настоем трав, рыбачки вынули невод с хорошим уловом и отправили вестовую в контору. Варя прибыла на берег не одна, а со старым дедом Никифором, первым трактористом еще в начале коллективизации.
Он быстро смекнул, что к чему, и преобразился: молодцевато сдвинул на затылок засаленный треух, взобрался на пригорок и присел на пень, заухмылявшись. Повел речь:
– Сюда нужно вбить железный штырь. На него надеть колесо от сеялки и закрепить трос. Второй конец зацепить за трос трактора и оглоблями колесо крутить. По воде трактор пойдет легко. Из воды появится – подтащите ближе к берегу и остановитесь. Сварганьте настил и только потом тащите на берег. А как вытащите, дайте двух помощниц да бутыль самогона для азарта, и я его, родненького, представлю в лучшем виде.
Все получилось довольно-таки легко. Целую неделю, колдуя над двигателем, старый тракторист требовал у помощниц то ветошь подать, то керосин, то заставлял драить какую-то чугуняку. Когда же трактор запыхтел, и дед Никифор проехал по селу, коммунист Варвара Семина, вытирая слезы радости, впервые перекрестилась.
Дед Никифор преуспел и как педагог, учил женщин управлять машиной. Через неделю они сами пахали землю. Отсеялись вовремя. На деньги от продажи рыбы наняли шабашников, те отстроили свинарник. После Нового года там уже блаженствовали хрюшки. Дела потихоньку налаживались, и война шла к концу. Это чувствовалось во всем, даже в звонком смехе колхозниц.
А Варя, недоедая, недосыпая, изо дня в день крутилась на работе. Боль печали по мужу постепенно отступала, а тело порой просило мужских ласк. От таких снов она даже просыпалась ночью.
Однажды за ужином свекровка выдала:
–Ты, Варя, днями вкалываешь и забыла, что ты женщина. И колхозники все почитай женщины. Кончится война, прибудут домой солдаты. Забрюхатятся бабы разом, детей нарожают. А куда их определить? Можешь одна оказаться в колхозе, только с мужиками, без женщин!
– Мама, а что же мне делать?
– Начинай строить ясли и детсад.
– Мама, как?
– Решать тебе, но я подскажу. Дом Халтурихи крепкий, теплый. Внук ее освободился из лагеря в конце сорок второго, но скоро от чахотки умер. Давай туда переберемся, а в нашем доме оборудуй ясли и сад.
Так и сделали. К весне своими силами отремонтировали коровник и под кредит банка через заготконтору закупили сто племенных нетелей. Колхозное производство росло и крепло.
Теплым майским днем прибежала, запыхавшись, со станции девчушка и как закричит на всю улицу:
– Победа! Победа! Люди! Победа!
Мелькнула косичками – и бегом к работающим в поле. Вторило ей эхо лесное да гладь водная:
– Победа-a-a-a!
Побросали все работу – и в село. А там уже собрались на митинг веселые, плачущие, смеющиеся. Два дня радовались. Два дня бегали на станцию за новостями. Два дня то там, то тут спрашивали у Вари:
– Когда мужиков домой отпустят?
А она, улыбаясь, всем отвечала:
– Скоро, мои хорошие! Скоро!
В июле-августе начали прибывать мужчины. Кто искалеченный войной, прямо из госпиталя, а кто и целехонький. Трофейного барахла приволокли уйму. Долго еще возвращение отмечали. Некоторые вообще изо дня в день пили, при этом выговаривая председателю: то она делает неправильно, это неправильно... Терпела-терпела Варя, да и лопнуло терпение. Собрала однажды всех воинов-крикунов и выдала всё, что о них думает.
– И завтра же чтобы все были на работе трезвыми! – так закончила она речь.
И назавтра не все, конечно, но многие вышли на работу.
Так, в общих заботах и хлопотах, проходила жизнь председательши. В сорок седьмом проводила она дочку Машу в первый класс и, наверное, впервые взглянула на себя со стороны. Где оно, счастье? Будет ли еще?
А в конце 1959 года приехал к ней в гости бывший партизан-разведчик Олег Бырда. Как она обрадовалась! Кинулась ему на шею, целовала, плакала, снова обнимала. Наконец, успокоившись, сели вместе со свекровью за стол.
– Отряд наш, Варя, уничтожили полностью, – начал рассказывать гость. – Успел предатель перед смертью сообщить его месторасположение. В живых осталось двое: я и проводник. Переправил я тебя в Москву и вернулся в лагерь. Похоронили останки партизан в общей могиле, да и пошел я навстречу нашим наступающим войскам. Победу встретил в Берлине. Потом искал тебя. Долго. Твою настоящую фамилию узнал только из указа Президиума Верховного Совета о присвоении тебе звания Героя Советского Союза посмертно. В каких там бумагах тебя похоронили, не знаю, но окольными путями я тебя разыскал.
Олег Николаевич достал из саквояжа бутылку коньяка, шоколад и два лимона. Нарезал лимон, наломал шоколад и, налив понемногу в три рюмки, продолжил:
– Я ведь, Варя, до войны был директором школы. Преподавал математику. На войну ушел добровольцем. Вся моя семья и родители погибли. Единственный родной и любимый мне человек – ты, Варя. Примешь мужем – буду рад, примешь другом – огорчусь, но не обижусь. Прибыл я сюда поближе к тебе директором школы. Решай, Варя!
...Рано утром из дома Вари вышли, обнимаясь, двое: он и она.
Свадьбу сыграли скромно, в кругу самых близких друзей, чем обидели сельчан. Пришлось потом повторить уже по-настоящему.
Через три месяца пригласили Варю в Москву для награждения Звездой Героя. На церемонии почувствовала она головокружение и тошноту. Сперва списала на волнение. Но когда за праздничным столом потянуло на соленую рыбу, поняла, что беременна.
Сынок родился здоровеньким, голосистым, и грудь матери принял сразу.
чтобы стать человеком.
Антуан де Сент-Экзюпери
Светало... Скрипнула калитка, на соседней улице блеснуло оконце дома. Горизонт засветился нежной красноватой полоской, и звездочки на небе стали гаснуть одна за другой. Варя ускорила шаг и за околицей села припустила с холма бегом. Ее огромная брезентовая сумка хлопала по ногам, горестно вздыхая в тишине утра.
Спуск закончился, и девушка перешла на быстрый шаг, поглядывая на восходящее солнце. Сегодня она припозднилась, потому что сосед Мишка никак не хотел ее отпускать. Всю ночь продержал в объятиях, но так и не поцеловал. Вспомнив это, Варя засмеялась и побежала еще быстрее.
Поезд вот-вот подойдет, и Фомич рассердится, если она не успеет к выгрузке почты из вагона. Он хотел казаться строгим начальником, покрикивая на почтальонов, но Варя-то знала, что он добрый. Перегрузят они сейчас почту на тележку, отвезут к себе, разложат по ячейкам и сядут за чаепитие. Для порядка Фомич поворчит на молодежь, не забывая подкладывать Варе-сиротке кусочки сахара побольше, и начнет философствовать на житейские темы, обычно повторяя одно и то же.
Варя каждый раз терпеливо выслушивала старичка, загружала сумку, чмокала его в аккуратно выбритую щеку и убегала в свои Васильки. Летом отмахать три километра от станции до поселка ей, пятнадцатилетней и длинноногой, труда не составляло. Вот зимой иногда так задует холодный ветер, что руки и ноги мигом коченеют. Хорошо, Фомич для нее шубейку где-то добыл да старые валенки подшил.
Прибежит она сейчас домой, перекусит наскоро и сразу начнет разносить письма односельчанам. Опять на завалинке возле своего дома будет поджидать Халтуриха – в надежде получить весточку от единственного внука. Третий год письма нет. Прошмыгнуть мимо зловредной бабки было невозможно: та караулила с самого утра. Так что хочешь не хочешь, а надо показывать ей все конверты и выслушивать, что она, вертихвостка, наверняка письмо от внука на почте забыла, и Бог ее за это накажет.
А Бог давно уже наказал Варю. Простудились папа и мама на колхозной работе и умерли оба от воспаления легких, оставив дочку одну. Не было у нее родни, полной сиротой стала. Хоть успела закончить шесть классов, да председатель сельсовета пристроил на почту. Получала, конечно, немного, но, если особо не тратиться, на жизнь хватало. Помогала картошка со своего огорода.
Халтуриху Варя приметила издали и заранее напряглась. Но сегодня как-то странно повела себя старушка. Тяжело кряхтя, поднялась с завалинки и шагнула навстречу. Протянула что-то в чистой тряпице и грустно проговорила:
– Я тут картофельных оладушек испекла, Варюша. Помяни моего погибшего на Перекопе сыночка – Андрюшу. Извещение тут намедни пришло. Раздели со мной горе, сиротинушка.
Девушка от этих слов оторопела, а поняв, что бабушка путает время, обняла и бережно посадила ее на привычное место. Отойдя подальше в переулок, Варя прислонилась к чьей-то ограде и расплакалась. Сын Халтурихи погиб еще в Гражданскую.
Разнеся почту по селу, Варя повернула на хутор, числившийся бригадой колхоза. Папа как-то рассказал, что сюда выселили из деревни кулаков. Здесь они и обустроились, но в колхоз вступили много позже других крестьян, да и то по принуждению. Жили затворниками, но письмоноску встречали приветливо и даже провожали назад, если было поздно. На хутор всегда приходило много писем и газет.
Идя домой, Варя подумала: надо написать Халтурихе письмо от внука! На следующий день с трудом уговорила Фомича на подлог, и, когда дело было сделано, помчалась в деревню. К ее удивлению, место бабуси на завалинке пустовало, а в ограде толпились люди. Варя вошла в дом. Халтуриха лежала на кровати, было видно, что она на последних вздохах. Варя вложила ей в руку конверт и, заикаясь, проговорила:
– Бабушка! А вам письмо пришло от внука!
Та дрожащей рукой поднесла конверт к губам, поцеловала и... затихла.
Притомилась в тот день Варя. Возвращаясь с хутора, присела под раскидистую березу передохнуть да и заснула. Снились ей улыбающиеся матушка с батюшкой и строгая Халтуриха.
Проснулась от какого-то внутреннего холода. Увидела над собой ветки березы и пронзительно чистое голубое небо. А на душе было неспокойно, появилось недоброе предчувствие.
За каждодневной беготней совсем забыла Варя про свое хозяйство, а тут как-то разом всё посыпалось: упал забор, завалился погреб, прохудилась крыша, закончились дрова. Попыталась что-то сделать сама, да ничего не получилось. Поплакала тихонько и пошла просить помощи у Мишки.
Хоть Мишка и тюха-матюха, но рукастый. За неделю всё подлатал, наладил. Варя на радостях сварила свежей картошки, нарезала малосольных огурчиков и выставила бутылку водки. Мишка поесть поел, а водку пить не стал. Обнял на прощанье Варю и неожиданно сказал:
– Мне, Варя, на днях в армию идти. Не хочу тебя, такую молодую, поганить. Ты жди меня! Вернусь – поженимся!
Выпалил он всё на одном дыхании и впервые поцеловал девушку в губы, жарко и нежно. И сразу ушел, топая сапожищами.
Хмурым показался Варе 1939 год. Только оттрещали крещенские морозы, как кругом завертело, завьюжило. Утром она откапывала выход из своей избенки, а до станции добиралась на лыжах.
Единственная радость – письма от Миши. Запрёт Варя вечером дверь на крючок, закроет окно занавеской и начинает читать-перечитывать. Приходили письма каждую неделю. Но вдруг почему-то перестали. Четырежды писала она в военную часть, а ответа нет и нет.
Лишь весной следующего года пришло коротенькое письмецо: «Варя! Меня демобилизовали по здоровью. Скоро прибуду на радость и горе разом. Целую. Миша».
Встретила она его через месяц, когда зашла домой пообедать. Он сидел на крылечке, смоля папиросу. Увидел ее – обрадовался, подхватил костыли и заспешил навстречу на одной ноге. А она прижалась к нему и прошептала:
– Ничего, ничего! Все будет хорошо, миленький ты мой!
– Принимай, Варенька, жениха-калеку. Если примешь такого, сегодня и поженимся.
– Дурачок ты, Миша! Я ведь ждала! Входи в дом хозяином, – торжественно распахнула она перед ним дверь.
Ранним утром, когда туман еще не ушел от озера, зашагали молодые в райцентр – регистрировать отношения. Домой супруги Семины вернулись к вечеру. Варя успела забежать на почту и выправить себе отпуск на три дня. Мишины родители поджидали у калитки дома с караваем на расписном рушнике. Молодые расцеловали их, отломили по кусочку хлеба, макнули в соль и с удовольствием съели. А потом посмотрели друг на друга и счастливо рассмеялись. Так началась их семейная жизнь.
Жили в доме Вари. По вечерам часто лежали, обнявшись. Варя положит голову на мужнину грудь и слушает его рассказы о войне с финнами.
– Тысячи наших солдат и командиров зазря полегли! – говорил Миша с горечью. – Да кому что скажешь?
Миша стал другим после войны. Отремонтировал завалившийся сарай и сварганил там слесарку. Паять, лудить, чинить замки, примусы – всё мог. И никому не отказывал. Крепко зауважали его на селе. Да и приработок у главы молодой семьи появился.
А как-то за ужином он с гордостью объявил:
– Я, Варенька, теперь колхозный кузнец! Буду получать на свои трудодни хлебушек. Заживем, как все!
– Миша! Тяжело ведь тебе работать на одной ноге!
– А я у председателя выпросил молотобойца. Завтра будем трудиться уже вдвоем. Мне, Варя, даже мешок муки сегодня привезли. Пеки, жена, блины да пироги!
Он дурашливо обхватил жену и стиснул в объятьях.
– Ой, Мишенька, меня теперь нельзя так жать! – сказала Варя строго. – Тяжелая я. В мае рожать буду, готовься, папаша!
Зимние дни коротки, а дел в той же кузнице всё больше. Теперь и Варя, и Миша на работу уходили раненько, а возвращались уже затемно. Хорошо, родители Мишины то дом протопят, то сварят чего, а то бы молодые и картошку в подполе заморозили, и голодными были бы оба.
К весне привезли Мише протез, и вскоре отставил он костыли, опирался только на тросточку. И у Вари походка изменилась, стала плавнее, осторожнее. А когда до родов осталось не больше пары недель, выдали ей двойную зарплату и предоставили отпуск. Свекровь нашила бумазейных распашонок, носочков, нарезала пеленок. Свёкор за три мешка картошки выменял на рынке детское одеяльце и кружевную шапочку. А больше всех старался будущий папаша. Привез с хутора долбленое деревянное корыто купать младенца, к потолку подвесил зыбку и отковал красивую коечку.
Дочка родилась ясным апрельским днем 1941 года. Услышав от отца эту весть у себя в кузнице, Миша от радости даже расплакался. Сбросил фартук, кое-как обтер лицо и руки и бойко захромал домой. Отец еле поспевал за ним.
За все свои двадцать три года Миша второй раз выпил стакан водки. Первый раз – от боли в госпитале, когда отняли ногу. Сейчас Варя не могла наглядеться на счастливое лицо мужа и думала, что так будет всегда.
Урожай прошлого года позволил колхозу не только выполнить обязательства по хлебозаготовке перед государством, но и богато оплатить трудодни. А на общем собрании решили к майскому празднику радиофицировать деревню. Миша отковал крючья для крепления проводов к домам. Колхозники выкопали ямы под столбы. Специальная бригада устанавливала черные тарелки репродукторов. Специалисты из района монтировали в клубе радиорубку.
Наконец наступил день, когда включили репродукторы. Вначале в них что-то зашипело, а затем заиграла музыка, да так чисто и громко, что все кошки перепугались и, взъерошив шерсть, попрятались под лавки. Ликование было всеобщим, пацаны не жалея ног бегали от одного уличного репродуктора к другому, проверяя звучание. Старушки от страха крестились.
Май одарил колхозников щедрым солнцем и теплыми дождями. Сев закончили на диво быстро.
Варя, оставив дочку на догляд свекрови, вернулась к работе, наматывая за день по многу километров. По обрывкам фраз, которые слышались при сортировке писем, по отдельным словам начальника, по крикливым заголовкам газет она поняла, что надвигается война. Выгружая на станции почту, все чаще видела Варя на путях воинские эшелоны с зачехленной техникой. Да и в деревне мужики пограмотней не раз упоминали это слово – война. Это страх, это гибель... И это никак не вязалось с нынешней жизнью, с жизнью ее мужа и ребенка.
Ранним июньским утром Варя, покормив дочку, отправилась с Мишей на озеро бросить невод. После прошедшего ночью теплого дождя в окрестных болотах гулко квакали лягушки. С озера потянуло туманом, который прикрыл береговую отмель. Издали, с хутора, доносилось пение петухов.
На лодке Семины переправились на другой берег реки, к старому мосту, а оттуда по камышовой прогалине легко перетащили лодку на озерную воду. Рыбные места здесь Миша знал с детства.
Туман начал редеть и открыл водную гладь, а на ней – чету лебедей. Те плыли, гордо подняв головы. Вот один вскрикнул и встрепенулся, мощно расплескал возле себя брызги, как бы предупреждая людей: «Не мешайте нам быть вместе!» Отплыв подальше, лебеди широко расправили крылья, разбежались по воде и, вытянув шеи, полетели вдаль.
В это время неподалеку грохнул выстрел. Второй... Третий...
– Беда в деревне, Варя! – вскакивая в лодку, крикнул Миша. Усадил жену на весла, а сам спешно начал выбирать невод. Добравшись до своего берега, увидели на пеньке отца Миши Николая Александровича со старенькой берданкой, лицо его было мокрым от слез.
– Война, детки! Война с Германией! Горе! Опять горе!
Когда дошли до родной улицы, с репродуктора на столбе передавалось сообщение Молотова о вероломном нападении на СССР гитлеровской Германии. В толпе то здесь, то там метался и замирал без ответа вопрос: «А где Сталин?» Люди в одиночку и группами стали расходиться по домам со своими думками. Внезапно небо закрыла темная туча, и пошел ливень.
Следующий день начался с невообразимой суеты: на машинах и конными наехали военные; сельсоветчики разносили повестки о мобилизации резервистам и призывникам; на военный учет взяли трактора, автомобиль-полуторку и лошадей. Машину, оба трактора и лучших лошадей забрали через два дня.
Варя теперь разносила кроме писем и повестки. Вой и стон стоял по всей округе. Мужики уходили воевать. Фронт проходил не так далеко от деревни.
Насколько можно было понять из радиосводок и газет, враг наступал сплошным фронтом от Балтийского до Черного моря. К осени шок от потерь постепенно притупился, сотрудники НКВД начали формировать партизанские отряды, закладывать их базы. Ночами увозили мужчин, парней, девчат на станцию Сухиничи, там пока базировались партизаны.
Мишу, который тоже записался в отряд, увезли октябрьской ночью. Только и успел он поцеловать сонную дочку да плачущую жену.
Варю, хорошо знавшую местность, поселили на станции Локоть для связи между подпольщиками и отрядниками. Ревом ревела она, прощаясь с дочкой и родителями мужа, ставшими ей родными.
Хромоногий мужик с увесистым мешком инструмента хорошо обосновался в оккупированном Смоленске: недалеко от железнодорожной станции появилась мастерская по мелкому ремонту. Мастер жил здесь же, в пристройке. Застать его на рабочем месте можно было в любое время суток. Захаживали сюда и немцы, и полицаи: обувку подшить, часы починить, а то и просто подальше от начальства выпить дешевой самогоночки.
Никто и не догадывался, что из пристройки подземный ход вел в подвал, где ремонтировалось оружие, изготавливались мины. Когда-то на этом месте стоял купеческий дом, но после пожара в 1812 году площадку заровняли и построили каретный двор. О подвале знали только чекисты.
Однажды зашла в мастерскую бойкая торговка из Рославля с целой корзиной барахла. Увидев ее, мастер побледнел и застыл на месте с дымящейся сигаретой в руке.
– Варечка, – невольно шепнули губы, и тут же он начал вытирать вроде как от табачного дыма выступившие слезы.
А торговка затараторила без устали:
– Мой поезд уходит через час, заказ срочный. Посмотрите у примусов золотники, заправьте-ка их и отремонтируйте сапоги. За срочность я привезла сала и сигарет.
Потом осмотрелась и добавила:
– Как неопрятно! Накурили, хоть топор вешай! Учти, миленький, заказик мой исполни, а то пожалуюсь на тебя вон тем! – И указала на полицаев.
Из сказанного Михаил понял: срочно нужны мины, в сапогах спрятаны листовки, в сигаретах – сообщение подпольщикам, а над ним самим нависла беда, нужно срочно уходить.
Торговка вернулась в оговоренное время, забрала товар и протянула мастеру пачку сигарет со словами:
– За все тебя благодарим!
Взглянула на Михаила увлажнившимися глазами и, подхватив потяжелевшую корзину, поспешно вышла.
После серии дерзких взрывов на железнодорожных станциях ненадолго удалось задержать продвижение фашистских войск, что помогло частям нашей 33-й армии выйти из окружения. Но дорого пришлось заплатить за эту операцию. Начались повальные аресты. При малейшем подозрении в причастности к взрывам – расстрел.
По всей линии железной дороги начались провалы явок. В цепочке подпольщиков появился предатель.
В пачке сигарет, принесенной Варей, находился приказ срочно закрыть точку и уходить по указанному адресу. Сделать это Михаил не успел. За ним пришли, когда он минировал подвал. Герой отстреливался до последнего патрона, а после выдернул чеку умело вмонтированной в деревянный протез гранаты. Жители соседних улиц вздрогнули от грохота, а некоторые и увидели, как метнулось из-под земли огромное пламя...
Варя об этом ничего не знала из-за приказа спешно выехать в Бобруйск и там осесть на явочной квартире. Долгим оказался переезд. Постоянные проверки, обыски, недоедание и страх измотали ее. На место прибыла больная, изможденная. На явку сразу не пошла. Сняла недорогое жилье и временами, пристроившись в укромном месте, наблюдала за домом с явочной квартирой. Вот вышел оттуда человек и, озираясь, нырнул в проем забора. Минут через десять из дверей появился юноша и быстрым шагом направился к центру. Интуиция подсказала, что за ним надо проследить. Когда тот вошёл в управление полиции, стало ясно: предатель!
Варя вернулась к наблюдательному пункту. Вновь показался тот же юноша, а следом в дом зашел полицейский. «Засада! Что делать?» – растерянно подумала она и вдруг увидела, что к дому уверенно приближается моложавый мужчина в цивильной одежде с докторским саквояжем в руке. Вопреки всем инструкциям, Варя решилась на отчаянный шаг. Как только мужчина поравнялся с ней, бросилась ему на шею:
– Братишка! Родной! Как я рада встрече!
Обнимая и целуя мужчину, успела шепнуть:
– Там засада! Надо уходить!
Тот сразу подыграл: тоже поцеловал ее, обнял за плечи и бережно увел до ближайшего переулка.
– Встречаемся сегодня у кассы кинотеатра в шесть вечера, – сказал и исчез.
В назначенное время, ожидая за колонной, Варя увидела, как мужчина подошел к кассе и незаметно осмотрелся по сторонам. Она вышла из своего укрытия и, держа в кармане руку с пистолетом, назвала пароль. Незнакомец правильно назвал отзыв. После чего облегченно улыбнулся и увлек ее в глубину аллеи, подальше от лишних глаз. Там, прохаживаясь взад-вперед, он сообщил:
– Разгромлено практически все подполье. Мы не смогли выйти на след предателя. Я командир разведгруппы партизанского отряда «Чапаев» – Бырда Олег Николаевич. Сегодня вы спасли мне жизнь! И не только мне! Спасибо вам за прозорливость! Оставаться нельзя. Сегодня ночью уходим в отряд. Постарайтесь запастись теплой одеждой и провизией на два-три дня. Встречаемся у коновязи базара в десять вечера.
Время ожидания тянулось вечность. Зато не успела Варя подойти к коновязи, как тут же подъехала бричка, и ее куда-то повезли. Часа через три остановились за околицей села покормить и напоить лошадей. Тихо подъехали люди еще на двух подводах. И по чавкающим дорогам путь продолжился. Варя, утомленная всем пережитым, уснула и проснулась уже на утренней заре, когда остановились в густой роще на берегу реки.
– Всем отдыхать! Дальше пойдем пешком! – скомандовал Олег Николаевич и блаженно вытянулся на земле.
Солнце с трудом пробивалось сквозь ветки, рассекая лучами утренний туман и будоража лесных птиц. Люди выстроились цепочкой и пошли. Впереди шагал юркий мужичок в разбитых ичигах, с большой палкой в руке, а сзади двое на веревке вели избитого мужчину из явочного дома. Шли тихо, подчиняясь жестам проводника и командам Олега Николаевича. Миновали болото, остановились на небольшом островке и устроили привал. К вечеру вышли к охотничьей заимке, легли не раздеваясь, кто где, и тут же уснули.
Утром вытряхнули все припасы на плащ-палатку Олега Николаевича, разделили поровну и съели до крошки. Через час продолжили движение. Проводник остался в избушке, впереди теперь шел Олег Николаевич. Вскоре были уже в партизанском отряде.
Через трое суток Варю вызвали к командиру. Высокий черноволосый мужчина, похожий на грека, усадил ее напротив себя и спросил:
– Дорогу назад найдешь?
– Только после избушки до рощи за болотом.
– Слушай приказ! – Командир дважды затянулся папироской. И медленно, с ударением на каждом слове продолжил: – Разоблаченный с твоей помощью провокатор признался, что в полицейском комиссариате Смоленска находится главный предатель – Охлопкин Николай Николаевич. Он действует от имени штаба партизанского движения округа. На его совести сотни смертей наших людей. Его нужно ликвидировать во что бы то ни стало! Вместе с тобой пойдет Олег Николаевич. Задание понятно?
– Так точно! – по-военному ответила Варя и направилась к выходу. Остановилась. Повернулась к командиру и просяще заглянула ему в глаза: – Я оставлю адрес дочери. Если погибну, вы уж побеспокойтесь о ней!
– Что ты, что ты, доченька! – обняв Варю, командир по-отцовски поцеловал на прощанье в щеку и подтолкнул вперед.
В Смоленск прибыли только на пятый день. Задержались в хижине рыбака на берегу реки. Он-то и поведал о гибели Миши и передислокации полицейского комиссариата в Минск.
Лишь через месяц с трудом добрались до Минска. Целый день хоронились в развалинах большого здания, а затем перебрались на чудом уцелевшую явочную квартиру. Хозяин сообщил, что минское подполье разгромлено почти полностью. И здесь постарался опытный предатель.
Два дня кружили разведчики около управы, и наконец по фотографии удалось узнать Охлопкина в одном выходящем из здания мужчине. Когда подпольщику указали на него, тот уверенно заявил, что это господин переводчик, и живет он совсем рядом, у своей любовницы.
Ближе к вечеру устроили засаду в доме любовницы. Женщину связали и, заткнув ей рот кляпом, засунули в большой комод. Варя переоделась в ее одежду и стала ждать в прихожей, приглушив свет. Около восьми вечера за дверью раздались одинокие шаги и дзинкнул звонок. Варя очень спокойно открыла дверь и впустила любовника. Остальное доделали мужчины.
Охлопкина долго допрашивали в ванной... Варя не слышала, как приговор привели в исполнение. Очнулась от того, что кто-то брызнул в лицо холодной водой.
От всего пережитого начался у нее нервный срыв. Она то билась в корчах, то затихала в забытье. Обнаружила себя только на явочной квартире с головной болью и распухшим, кровоточащим языком. Дальнейшее Варя тоже помнила смутно. Она плыла на лодке, потом долго ехала на телеге...
Окончательно проснулась от стона лежащего рядом человека. По унылому завыванию двигателя поняла, что они в самолете.
– Пить... – чуть слышно проговорила она, и тут же над ней склонился человек в белом халате.
– Жива! Слава Богу! Будем жить, героиня ты наша! – с чувством заявил доктор, поднеся к ее губам фляжку с водой. – Скоро Москва, там и подлечим!
Майским днем 1944 года сошла Варя с поезда на своей станции с одним легким чемоданчиком в руке. Заглянула в полуразрушенное вокзальное помещение. Рядом повсюду следы войны: остовы сгоревших вагонов, скрюченные рельсы, руины зданий, раны воронок. А вот в уцелевшем зальчике вокзала стоял всё тот же довоенный бачок с холодной водой и кружкой на цепочке. Везде, где можно было приткнуться, спали, сидели, лежали уставшие, грязные люди, то и дело поглядывавшие на окошко кассы: когда откроется?
Глотнула Варя водицы и бегом по памятной тропе – в село, к доченьке, свёкру и милой свекровке. Еще издали увидела места пожарищ с одиноко торчащими печными трубами, пустые окопы около дороги, а у реки – обгоревшие немецкие танки. Лишь кое-где, небольшими островками, домишки уцелели, убереглись от огня, осталось подобие улиц.
Подбежала к месту, где стоял родной дом, а дома-то и нет. Ничего нет. Поникла Варя головой и заспешила на улочку Мишиных родителей. А там жилище и все надворные постройки тоже сгорели до земли. «Как будто жгли специально, – мелькнула мысль. – Где искать теперь?»
Так бы и стояла она долго в оцепенении, да увидела, что к ней торопится свекровь, ведя за руку подросшую девочку. Кинулась Варя навстречу, упала на колени, судорожно обнимая обеих, и зарыдала в голос...
Не успела она умыться и заплести дочке в косички купленные в Москве цветные ленточки, как начали приходить сельчане, неся всё, что у кого было: соленые огурцы, картошку, грибы, даже самогон.
– Немцы появились неожиданно, – рассказывала свекровь. – Наши старики разрушили мост, и фашисты из танков стреляли с того берега. Прилетели самолеты, бомбили всё подряд. Фашистам нужна была станция. Нашим тоже. И бились за нее целую неделю. Кругом горело всё: дома, лес, танки. Наши отошли, и следом поперли немцы. Заняли село и в тот же день трех баб изнасиловали. Так мальчишки, сыновья тех несчастных, в отместку подожгли немецкую машину с горючим. Стояла она у нас во дворе. Шофер спал в горнице и огня не увидел. А я увидела. Быстро завернула внучку в одеяло и выпрыгнула в окно. Лишь отбежала, как взрыв – и огонь до неба! Сгорел дотла дом, сгорели немцы и... мой Николай... – свекровь вытерла платочком слезы. – Приютили нас добрые люди. А когда немцев турнули, отдали нам дом старосты. Его и сына-полицая расстреляли...
Видели гости, что сидит сейчас за столом с дочкой на руках и слушает свекровь не прежняя словоохотливая Варя, а поседевшая взрослая женщина с печалью в глазах. Выпили по глотку... Долго молча сидели за столом. Слышен был только голос Машеньки:
– Мама. Папа. Мама.
Тишину нарушила старенькая учительница:
– Варя, я тебя учила с малых лет, ты выросла на моих глазах. Теперь вот всего навидалась, опыта набралась... Кому, как не тебе, стать председателем колхоза? Ты сейчас ничего не говори, а приходи завтра вечером на берег реки. Там всем селом и решать будем...
В тот вечер бурлил народ на берегу. Многие говорили, что надо своими силами восстановить колхоз под руководством Вари. В конце концов она согласилась. Под контору определила часть дома свекрови с отдельным входом.
Через два дня на своем тарантасе приехал секретарь райкома. Молча выслушал Варю, пристально рассматривая ее, поздравил с избранием и пообещал помочь семенами.
Варя и представить не могла, как трудно на голом месте силами одних женщин и подростков что-то сделать. Начали собирать оставшийся инвентарь да хромоногих лошадей, а из десяти самых работоспособных женщин сформировали рыболовецкую бригаду. Соорудили на озере причал, сколотили навес, инвентарную, и дело пошло. Рыбу продавали на станции, солили впрок, выдавали на трудодни.
Однажды невод зацепился донником, долго мучились, но отцепить не смогли. Послали в село за отчаянной ныряльщицей Ульяной, прозванной Тиной. Та любила доставать до дна на любой глубине и доказывать это, демонстрируя донную тину. Первый раз нырнула Тина, чтобы отцепить невод, второй раз – безуспешно. А на третий, вынырнув и с шумом хватая ртом воздух, прохрипела:
– Трактор там! Целенький, с зацепленным тросом. Невод я освободила!
Пока Тина отогревалась горячим настоем трав, рыбачки вынули невод с хорошим уловом и отправили вестовую в контору. Варя прибыла на берег не одна, а со старым дедом Никифором, первым трактористом еще в начале коллективизации.
Он быстро смекнул, что к чему, и преобразился: молодцевато сдвинул на затылок засаленный треух, взобрался на пригорок и присел на пень, заухмылявшись. Повел речь:
– Сюда нужно вбить железный штырь. На него надеть колесо от сеялки и закрепить трос. Второй конец зацепить за трос трактора и оглоблями колесо крутить. По воде трактор пойдет легко. Из воды появится – подтащите ближе к берегу и остановитесь. Сварганьте настил и только потом тащите на берег. А как вытащите, дайте двух помощниц да бутыль самогона для азарта, и я его, родненького, представлю в лучшем виде.
Все получилось довольно-таки легко. Целую неделю, колдуя над двигателем, старый тракторист требовал у помощниц то ветошь подать, то керосин, то заставлял драить какую-то чугуняку. Когда же трактор запыхтел, и дед Никифор проехал по селу, коммунист Варвара Семина, вытирая слезы радости, впервые перекрестилась.
Дед Никифор преуспел и как педагог, учил женщин управлять машиной. Через неделю они сами пахали землю. Отсеялись вовремя. На деньги от продажи рыбы наняли шабашников, те отстроили свинарник. После Нового года там уже блаженствовали хрюшки. Дела потихоньку налаживались, и война шла к концу. Это чувствовалось во всем, даже в звонком смехе колхозниц.
А Варя, недоедая, недосыпая, изо дня в день крутилась на работе. Боль печали по мужу постепенно отступала, а тело порой просило мужских ласк. От таких снов она даже просыпалась ночью.
Однажды за ужином свекровка выдала:
–Ты, Варя, днями вкалываешь и забыла, что ты женщина. И колхозники все почитай женщины. Кончится война, прибудут домой солдаты. Забрюхатятся бабы разом, детей нарожают. А куда их определить? Можешь одна оказаться в колхозе, только с мужиками, без женщин!
– Мама, а что же мне делать?
– Начинай строить ясли и детсад.
– Мама, как?
– Решать тебе, но я подскажу. Дом Халтурихи крепкий, теплый. Внук ее освободился из лагеря в конце сорок второго, но скоро от чахотки умер. Давай туда переберемся, а в нашем доме оборудуй ясли и сад.
Так и сделали. К весне своими силами отремонтировали коровник и под кредит банка через заготконтору закупили сто племенных нетелей. Колхозное производство росло и крепло.
Теплым майским днем прибежала, запыхавшись, со станции девчушка и как закричит на всю улицу:
– Победа! Победа! Люди! Победа!
Мелькнула косичками – и бегом к работающим в поле. Вторило ей эхо лесное да гладь водная:
– Победа-a-a-a!
Побросали все работу – и в село. А там уже собрались на митинг веселые, плачущие, смеющиеся. Два дня радовались. Два дня бегали на станцию за новостями. Два дня то там, то тут спрашивали у Вари:
– Когда мужиков домой отпустят?
А она, улыбаясь, всем отвечала:
– Скоро, мои хорошие! Скоро!
В июле-августе начали прибывать мужчины. Кто искалеченный войной, прямо из госпиталя, а кто и целехонький. Трофейного барахла приволокли уйму. Долго еще возвращение отмечали. Некоторые вообще изо дня в день пили, при этом выговаривая председателю: то она делает неправильно, это неправильно... Терпела-терпела Варя, да и лопнуло терпение. Собрала однажды всех воинов-крикунов и выдала всё, что о них думает.
– И завтра же чтобы все были на работе трезвыми! – так закончила она речь.
И назавтра не все, конечно, но многие вышли на работу.
Так, в общих заботах и хлопотах, проходила жизнь председательши. В сорок седьмом проводила она дочку Машу в первый класс и, наверное, впервые взглянула на себя со стороны. Где оно, счастье? Будет ли еще?
А в конце 1959 года приехал к ней в гости бывший партизан-разведчик Олег Бырда. Как она обрадовалась! Кинулась ему на шею, целовала, плакала, снова обнимала. Наконец, успокоившись, сели вместе со свекровью за стол.
– Отряд наш, Варя, уничтожили полностью, – начал рассказывать гость. – Успел предатель перед смертью сообщить его месторасположение. В живых осталось двое: я и проводник. Переправил я тебя в Москву и вернулся в лагерь. Похоронили останки партизан в общей могиле, да и пошел я навстречу нашим наступающим войскам. Победу встретил в Берлине. Потом искал тебя. Долго. Твою настоящую фамилию узнал только из указа Президиума Верховного Совета о присвоении тебе звания Героя Советского Союза посмертно. В каких там бумагах тебя похоронили, не знаю, но окольными путями я тебя разыскал.
Олег Николаевич достал из саквояжа бутылку коньяка, шоколад и два лимона. Нарезал лимон, наломал шоколад и, налив понемногу в три рюмки, продолжил:
– Я ведь, Варя, до войны был директором школы. Преподавал математику. На войну ушел добровольцем. Вся моя семья и родители погибли. Единственный родной и любимый мне человек – ты, Варя. Примешь мужем – буду рад, примешь другом – огорчусь, но не обижусь. Прибыл я сюда поближе к тебе директором школы. Решай, Варя!
...Рано утром из дома Вари вышли, обнимаясь, двое: он и она.
Свадьбу сыграли скромно, в кругу самых близких друзей, чем обидели сельчан. Пришлось потом повторить уже по-настоящему.
Через три месяца пригласили Варю в Москву для награждения Звездой Героя. На церемонии почувствовала она головокружение и тошноту. Сперва списала на волнение. Но когда за праздничным столом потянуло на соленую рыбу, поняла, что беременна.
Сынок родился здоровеньким, голосистым, и грудь матери принял сразу.