Однажды, уже в зрелом возрасте, наблюдал я необыкновенное явление. Дело было зимой, поздней теплой ночью, когда падающий вертикально снег так похож на снег с новогодних открыток. Возвращался я домой из гостей и заметил в небе над поликлиникой какое-то движение. Приглядевшись, увидел над крышей четвертого этажа белые пятна, которые то зависали, то медленно двигались по кругу. Фигуры напоминали человеческие, хотя сильно размыты снегопадом. За спинами явно проглядывали крылья. Снег вокруг фигур как бы рассеивался. Страха не было, наоборот, стало сладко-тоскливо. Я помотал головой, греша на легкую контузию, – шел-то я домой из гостей. Но видение не исчезло. Было до того тихо, что, казалось, можно услышать, как падают с шуршанием снежинки. Почудился звук. Cквозь шорох падающих снежинок донеслось что-то напоминающее зов птицы. Не пение, а именно зов: «Тиу-у-у, ти-у-у, тив-ти-у...» И все это мягко, как снег. Прошло минут десять – я все стоял и смотрел. Потом двинулся дальше, оглядываясь. Сначала исчез звук, а потом и фигуры тихо растворились в кисее снегопада. Чудо? Оказалось, это явление наблюдал не только я. Еще несколько человек подтвердили, что видели этих ангелов. И не по разу, а по два-три, кто и больше. Что интересно, в разные времена года, и объединяет все видения одно: хорошая тихая погода – ночь должна быть тихой и ясной. Говорят, иногда слышен только звук. И вот не об этом ли в шестидесятые годы говорила одна женщина, инвалид войны? Передвигалась она на костылях и одной ноге. Говорила, что над городом летают ангелы и сидят на самой его высокой крыше. Так что ведите себя тихо... И, прижимая палец к губам, заключала: «Дуня, молчок!» Ее все так и звали: Дуня Молчок, но никто ее не слушал и не верил ей, так как была она известной всему городу дурочкой. Что-то случилось в ее жизни. Ребятишки дразнили ее, она ругалась, пыталась их гонять. И все разговоры заканчивала фразой: «Дуня, молчок!» Что молчок, о чем молчок? Может, она и знала, да поди теперь спроси... Не про этих ли ангелов она говорила, эта Дуня Молчок? Надо сказать, что здание поликлиники построено после войны как контора Сиблага, но после смерти Берии его отдали под гражданские нужды. Но самое главное, что стоит оно на месте разрушенного перед войной Никольского собора. А однажды я узнал от святых старцев, что когда рушат собор или церквушку, то ангелы продолжают службу над этим местом. Вот оно что! Теперь все сошлось. И слова Дуни Молчок, и рассказы очевидцев, и то, что виделось мне. Ангелы продолжают службу над освященным местом. И почему-то в это верится. А потому в тихие ночи, если окажетесь в том краю, прислушайтесь и приглядитесь к небушку – а вдруг?.. Ведь говорят... А люди-то зря говорить не будут...
КОЛОКОЛ С ЗОЛОТЫМ ПОЯСКОМ
Судьба определила мне быть первым директором вновь образованного музея «Береста Сибири». А посему – иди принимай под музей здание бывшей ветлечебницы. Раньше оно находилось в ведомстве предпринимателя Кирпичникова. Среди всех недостатков этого предложения было одно достоинство: здание стоит прямо в центре города. Ну вот прямо-прямо! Обследуя помещения, которые находились в неприглядном виде, я заметил одну необычную вещь. В подвале на одной из каменных стен, выходящих к соседнему зданию, до которого было метра четыре, находился малозаметный дверной проем, заложенный грубой кирпичной кладкой. Можно подумать, что это заделка порушенного фундамента, кабы не портал из старинного кирпича добротной кладки. Он обрамлял проем, подчеркивая форму двери. Дверь? Но куда? Там же земля! Причем выложенный из кирпича портал являл зрелище не технического назначения, а весьма художественного замысла. И тут я вспомнил наши долгие посиделки в кабинете директора краеведческого музея Виктора Петровича Бондаренко, где собирались историки, коллекционеры, художники и вели долгие горячие разговоры краеведческого направления. Оттуда, издалека, память выдернула историю, к которой я тогда отнесся скептически. Якобы купцы, создававшие облик города, имели под землей прокопанные тоннели, соединявшие их дома тайной сетью. Объяснение этому было логичным: мол, большей частью купцы были евреями и, боясь погромов, которые тогда случались, делали тайные ходы в другие дома или укрытия под землей. Говорили, что сеть переходов вырыли разветвленной, она шла в соседние дома, через дорогу, и даже соединялась с Никольским собором как с самым надежным пристанищем – в соборе никто не тронет. Тогда разговор на эту тему как-то вяло затих, продолжения не случилось – никто не знал, пригодилась ли эта подземная система кому, в каком она состоянии... И вот – привет из прошлого! Спросить конкретно про это здание уже не у кого. В художественной школе неподалеку, в подвале которой у меня мастерская, ничего подобного не видел, там все переделано по семь раз, строители, которые первыми отделывали подвал, может быть, и видали, может, что и слыхали, но до нас ничего не дошло. Ну вот так эта версия о тоннелях под землей как бы и подтвердилась, но, не подпитанная ничем, тихо дремала в анналах моей памяти. И дремала она там, покуда не всплыла в разговоре с дядей Ваней, который в ту пору служил у меня в музее. Был он в возрасте, на пенсии, но, бравый телом и духом, с удовольствием подрабатывал сторожем. И вот, обмолвясь с ним в разговоре о старинном портале в подвале, который тот охраняет, неожиданно я получил отклик-продолжение. Дядя Ваня начал рассказывать о том, что якобы ходы под землей есть, это точно, и что даже там спрятан колокол с Никольского собора, и что... и то и се... Но так как по натуре он человек торопливый, то рассказывал он сбивчиво, глотая слова и перескакивая с темы на тему, при этом, хитро щуря глаз и придерживая рукой чирей на щеке, смотрел, верю я аль нет. Я мало что понял из его повествования, но зацепился за фразу: «Юрий Михалыч! Вот приходи ко мне за кринкой (он обещал старинную) – и поговорим с мамкой, она-то помнит». – О! Мама жива? – Ага, ей девяносто шесть... Конечно, посещение дяди Вани и его мамы я ускорил как только мог, тем более что жил он по соседству, на Пролетарской. Старинный дом стоял недалеко от храмовой усадьбы. – Мам, это Юрий Михалыч, мой начальник... – Ой, а мне-то че? Да делайте вы там че хотите, – не очень приветливо встретила меня тетя Хруня. Звали ее Дуней, но дядь Ваня сказал, что зовут ее все Хруней. Маленькая, чистенькая и какая-то нахмуренная. На предложение вспомнить ту историю она заворчала: – О-о-от, ну че ты? Че болташь-то кому ни попадя, как трепло како... – Он не кто ни попадя, а хороший человек, историей интересуется... Я кивнул головой: да-да, я хороший – и заговорил про старину, про иконы, что собираю их и реставрирую. Последнее маме особо пришлось по душе: – Че, прям красишь? – Да, умею, я учился. После темы икон тетя Хруня отогрелась, отмякла душой и разговаривать стала немного теплее. Рассказывала она лучше и складнее, чем дядя Ваня. И поведала такую историю. – Держава не та стала, – с помпой начала тетя Хруня. – Времена-то были – сам поди знашь, каки? Склизкие... Церквя закрывали, что т-ты... Бога нет... И не заикайся... Папка-то мой при соборе в дворниках служил да так че по хозяйству... Рукастый... И сделав паузу, глянула на сына. – А я че? – привычно отмахнулся дядя Ваня. – Наш-то собор то закрывали, то открывали... Воопчим, ниче хорошего не жди... Однажды, уже к ночи, прибег хто-то от настоятеля храма – жили-то мы рядом. Папка с им ушел... Один... Ни Васю мово, ни Ваньку... Дядя Ваня кивнул утверждающе. – Пришел под утро... Ниче не говорил... А чуть погодя собор наш и закрыли. Как начали все ташшить... Че? Куда? Куда че ушло? Так по сю пору и не знают... – и тетя Хруня всхлипнула на сухом глазу – видать, все выплакала за долгую жизнь. А мне, например, известно, что кое-что из сваленной в кучу церковной утвари народ сумел забрать себе всякими правдами и неправдами – что-то выпросили у охраны, что-то выменяли. Например, в музее истории города хранится икона Святого Иннокентия Иркутского из Никольского собора. Конечно, и сейчас еще кое-что припрятано по домам, но... Но вернемся к рассказу тети Хруни. – Когда все ободрали да колокола стали сымать, отец только хмурился да зло ухмылялся. За батюшку настоятеля так взялись шибко... Куды, мол, делся один колокол? Было восемь – стало семь? Ну и заарестовали... Всех пытали... А хто че? Хто б и знал, не сказал бы... Да нихто ниче и не знал-то... В неведении, куда колокол делся... Молва-то ходила, что колокол не простой, а с какой-то золотой опояской... Видать, шибко важный был, раз так лютовали. Батюшку Иосифа забрали – и с концами. Всем с храма допросы учинили, и папке тоже... Следователь ишо на папку так подозрительно смотрел – он же сильный, крепкий... Из-за этой силы он и попал в эту историю. Потом-то, перед смертью, он позвал нас с Васей, мужем моим, – любил он его – и все поведал. Вызвал его тада ночью настоятель Иосиф, а их тама четверо – он, два священника и диакон. Разъяснил им, что скоро все сметут, а колокол надыть спрятать подальше. Это, говорит, колокол подзвонный, но не простой, а с золотым поясом, на котором золотом-то и выбито, дескать: «Дар Ее Величества Государыни Императрицы Марии Александровны», тыща восемьсот семьдесят... – тут тетя Хруня замялась. – Запамятовала че-то... Ну, вообчим, нельзя, чтобы он им в руки попал... А вес-то его аж три с половиной пуда... Нести-то его вдвоем с колокольни несподручно в узких проходах – ну, папаньку и позвали: он здоровый – один управится, да надежный... Втайне поднялись наверх, еле сняли в темноте... Не шумни... Ишо диакону пальцы прижали, так он и заорать не мог – нельзя. Ну, отцепив у колокола язык, с Божьей помощью снес папка колокол вниз. Все, говорит, боялся, что нога скользнет со ступеней... Обошлось. Спустились в подвал. Отдышались, свечи затеплили... А потом... – тут тетя Хруня понизила голос до шепота, – настоятель со священником че-то сделали – и в стене открылась черная дыра... Какой-то колидор, весь в камне. Пошли по нему куда-то вглубь... Папка плечами по стенам шоркал... Сухо, и воздух свежий, как на улице... Шагов через сто, аль чуть поболе, свернули раз, свернули два и, еще че-то сдвинув, попали в небольшую комнатку... Настоятель зажег еще пару свечей: «Ставь сюда, Игнатушка». Папка говорит: «Стою, руку занемевшую растираю – передавило пальцы-то... Оглядываюсь – по сторонам мебель простая, а на ней что-то тканью накрыто, навроде как книги». Тут настоятель и объяснил, что ходы эти от домов да от магазинов купцов-евреев на тяжелый случай. И попасть сюды просто так –никак. Да сейчас они все завалены... Взяв с них клятву перед Богом, сказал странное слово: мол, колокол молчать не будет, в Николин день услышат... А вход в тоннели надо завалить, они теперь ни к чему... И, прочитав молитву, гуськом двинулись назад. Уже в храме обнялись и молча разошлись по домам... От и вся история... Тетя Хруня замолчала. Молчали и мы. – И что, теть Хрунь? Дядь Вань? И никогда... – Нет! – быстро перебил дядя Ваня. – Не надо об этом. Никогда! И ты, Юрий Михайлович, уж уважь, уж не обессудь, не надо. Дед Игнат просил... И так слух идет, что нет-нет да где-то колокол вдарит... Негромко так, глухо. И главное, ночью! А можа и днем, да днем шумно, не слыхать... А слышно лучше всего на углу против магазина Кирпичникова на той стороне, где два перехода сходятся... на тротуаре... Я как спознал-то об этом месте... Сижу в подвале музея, сижу ночью и вдруг: бум! – колокол. Я прислушался – тишина... Но я-то понимаю... Вышел. Ходил, ходил кругами... Ударит – и тишина... Еще где-то рядом, потом снова, гулко так – бум! Ходил, ходил – и ведь нашел... Вот на тротуаре лучше всего слыхать. Только редко это... Если честно, то за все годы я никаких разговоров насчет «бум!» в городе не слыхал. Может, кто что и слышал, да скажет: показалось, померещилось. Правда, проезжая на машине перекресток против аптеки, я всегда невольно гляжу на этот пятачок тротуара... А однажды в пустом ночном городе видел на этом месте две фигуры. Парень, присев на корточки и опершись рукой на асфальт, и девушка рядом, полусогнувшись, разглядывали что-то на тротуаре. Я сначала подумал, что выпившие, а потом гляжу – нет, разглядывают, да так внимательно, надолго замирая. А может... Может, не разглядывали, а прислушивались? Точно! Да! Точно! Прислушивались! Эх, зря я тогда не подошел к ним. Но... В нашем музее «Береста Сибири» теперь сторожит мой друг Володя Лиханов, так надо его поспрошать. Может, он что слыхал в ночной тишине? Может, что было? Спрошу. Р. S. А вот по поводу дарения колоколов императрицей Марией Александровной прецеденты действительно были. Есть еще подаренный от нее колокол в Симферополе и с такой же дарственной надписью. Там и год стоит – 1872. Все, как на нашем колоколе с золотой опояской.
КОНЕЦ СВЕТА
Ехали через город переселенцы. Ехали куда-то туда, неизвестно куда. Кто? Откуда? Никто не знал. То ли доли лучшей искали, то ли бежали от кого. Старались уйти подальше – на край света. Дорога шла вдоль берега реки Кия, где сейчас улица Рабочая, а тогда – Береговая. Да улиц тогда и не было еще. В общем, ехали, ехали, да и все! Встали! Завязли в грязи по самое не хочу. Колеса – по ступицу, лошадь – по брюхо, язык у ей от надрыва выпал. Баба на возу воет, а у лошади и сил нет выть... – Страх-то какой! Это ж ужас! Настоящий конец света! О боже! – причитала баба. Мужик почесал под бородой, че-то поймал, стоит думает, ехать ли дальше. Какой-то дедочек, мимо ползущий, говорит им: – Дык нет, милые люди, конец света не здеся, подальше будя... Тама!.. – и неопределенно махнул рукой. – Что-о-о-о-о ?!! – взревела баба, а за ней и лошадь. – Дальше?! Дальше поди еще хуже – и туда ехать надо?.. Да не дай бог!!! Чтоб мне сдохнуть!!! – И мне... – всхрапнула лошадь. – Все! – орала баба. – Дальше не едем! Остаемся здесь!.. Огляделись по сторонам-то. А тут... Го-споди! Красота-то какая! Берег весь черемухой цветущей покрыт, река блестит на солнце, птицы щебечут, облачка плывут. Лепота! Ну, остались. Благо какой-никакой сухой бугорочек нашелся – дом поставили. Ну, не то чтобы дом, так – домишко, маленький да кривенький. Но жили в нем счастливо. А че же, это ж не где-то у черта на куличках – на краю света. Это здеся, на светлом берегу Кии. Детишков понарожали, те разлетелись по всему белу свету. И сейчас живут где-то, своих рожают... А домишко тот до недавнего времени еще жив был, а может, и щас стоит. А место это так с тех пор и зовется – конец света! А находится оно напротив старого краеведческого музея, что на улице Рабочей. Аккурат через дорогу. Все. Приехали. Р. S. Вчера глянул – домишки нету, развалился. Только «конец света»...
ЛОСЬ – ЗОЛОТАЯ ПЕРХОТЬ
Давно-предавно это было, лет с десяток всего прошло, как наши казачки Наполеона до самого Парижу проводили. А случилось это в наших краях, в тайге нашей Мариинской, еще до того, как золото в ней начали рыть-мыть. Об ем тогда никто и не слыхивал. Места наши, известное дело, знатны не только богачеством всяким, но и народом темным – разбойным да каторжным. Ну, так вот. Поселился на речке Сухой Берикуль мужик один. Кто он? Откуль? Никто не знал, но поговаривали, что из беглых каторжников. Может, и так – мозоли на руках от кандалов остались, да башка выбрита наполовину. Это уж потом она волосом обросла. Ходил, как леший лесной, здоровый, лохматый, да и нравом крут. Мужики его сторонились, побаивались и кличку дали – Лесной. А звали его Егором. Значит, Егор Лесной. Жил, правда, не один. Девчушка кака-то прижилась с ним. То ли с родни кто, то ли так, сиротка. Но по дому бабью работу вела справно. Егор ее не забижал. А сам то рыбалил, то охотился, а то шлялся незнамо где. И вот однажды со скрада на берегу высмотрел Егор, как лось шкуру свою от паразитов разных чистит. Вымокши как следует в воде, лось стал кататься по сухому песку. Уж он крутился, крутился с боку на бок, елозил по нему, елозил, отряхивался и снова катался. Да так увлекся, что все на свете позабыл. И опасности не почуял. Ну, пришлось Егору его добыть – не упускать же добычу, коль сама в руки идет. Присел на тушу лося Егор, доволен, что так ловко получилось. Начал его свежевать. Снимает шкуру, а она сырая, тяжелая. Пыхтит Егор, а сам подмечает, что шкура какая-то диковинная. Вместе с песком с нее перхоть сыплется. Пригляделся Егор, да и ахнул... Перхоть та не простая – а золотая! Вместе с песком чешуек золотых не счесть! Да вот с густоты загривка и самородок выпал. Маленький, вполногтя на мизинце, а радостно-то как! Ага, смекнул Егор – и пошел смотреть песок, где лось катался-кувыркался. Ух ты! А песок-то с позолотой! Вот! И начал с тех пор Егор в тех местах пропадать. Золотишко то ли мыл, то ли копал, но добывал. И изрядно! Забогател, ружьишко новое приобрел по самой последней моде – аглицкое. Сиротке что-ничто доставалось. Мужики окрест славу эту Егорову разнесли, но что и откуда, не ведали. В строгой тайне держал Егор свое открытие. А места эти сам стерег. Дошло до того, что стал с мужиков за рыбалку на озере и реке плату требовать. Осерчали мужики. Терпели, терпели, да и в тихом месте придушили Егорку Лесного. Не замай! Надо сказать, что еще при жизни приезжали к нему посланцы от купца из Томска. О золоте выведать. Не открыл Егор им тайны своей. А когда сам купец к нему пожаловал, то Егорка уже сгинул. Но купец на то и молодец – догадался на «мягких колесах» подкатить к сиротинке Егоровой. А той куды деваться, показала купцу, где Егор золото добывал. Вот и пошла лихорадка, по прозванию золотая, по нашей тайге. Сначала купец свою партию снарядил золото мыть, а потом уж они сотнями плодились, партии эти. Золото рыли-мыли повсюду. А было его тыщи-миллионы – всем хватило! Вот така история о золотой мариинской тайге да о Егорке Лесном. А за все это еще и лосю спасибо! С него все началось. В недавню пору в парке возле кинотеатра установили скульптуру лося, подарок губернатора Амана Гумировича Тулеева. Не о том ли лосе это в память? Надо спросить друга моего Володю Родионова – он-то все знает. Это ж он эту историю мне поведал. А че? Я ему верю! Да и как не верить. Он же мне в музей принес-подарил изношенную донельзя лопату-подборку с золотых приисков Макарака, которой пользовались несколько поколений старателей. Она ему от тестя досталась. А однажды ее рваный и отполированный край чистым золотом блеснул. Все видели! Хотя, может, это солнышко вечернее в ней отразилось... Всяко с этим золотом может быть... С ним вообще ухо востро надо держать... Оно ж обманное.
МЕНА
Начало прошлого века. Гражданская война, запятнав Сибирь ржавыми пятнами крови, подкатывала к своему окончанию. Через Мариинск, как и везде, с разной периодичностью перетекали то отряды красных, то белых, то вообще партизан. А между ними – затишье, в котором издерганное население пыталось заниматься своими делами. И вот в один из стылых и слякотных осенних вечеров в город со стороны Томска вошел небольшой конный отряд. Все верхами, с усталыми вьючными и заводными лошадьми. Пройдя через центр города, остановились на крайней от реки улице Кирпичной. По выправке и погонам видно, что половина – офицеры. Пошли по зажиточным домам. Определились на постой. В дом к бабушке Луше встали двое. Пожилой, видать, из казаков – в лампасах и с вислыми усами над густой бородой, и помоложе – чернявый, с острыми глазами и задорной ямочкой на одной щеке. Ну, баба Луша тогда еще не бабушка, а девка Лукерья. Вот с ее сбивчивых слов и передались через дочку да внучку эти воспоминания. «Што-т-ты... Мы-то поначалу спужались... Я вообще дикая была – а че, кто их знает, че у них на уме... Но нет... Обходительные... Управились с конями, отец помогал. Обзнакомились... Лбы перекрестили – знать, не супостаты... Сели вечерять чем бог послал... Ели не спеша, долго... Не выпивали... Потом курили... У-у, дымишша! Казак – у порога на скамеечке маленькой, а улыбчивый – с отцом возля стола... Я на теплой печке прилегла и дремой прикрылась под их разговоры-то... Я и не слушала, о чем они говорили, но навроде как о Боге... Разлеплю глаза – они за столом... И все о нем же, о Боге... Ну и о вере... Вновь открою глаза – все то же... Говорят... Да спокойно так, не споря... Мамка им: мол, ложились бы, устали ведь... А оне говорят, говорят... Утром мамка меня торкнула – ну, воду, огонь надыть... Побегла... Ночные разговорщики встали, умывались на улице, на холоде... Помолились... Сели за стол... К дому кто-то топотнул конем, стуканул в окно, в избу зашел... Ихний... Разделся. Румяный с морозного ветерка... За чаем сообщил, что надо, мол, помалу трогаться... Мамка стала каку-никаку снедь им в дорогу собирать... Оне че-то замялись... Пошептались, смущенные таки... Шапки в руках мнут... Хозяева, говорят, дорогие... Вы ба нас уважили – провиантом, ну, едой, дескать, а то мы совсем из-под разряда вышли... Ага! Так и сказал: из-под разряда. Мы, мол, вас тожа уважим... И молодой, ето, – шасть на улицу... Лошадь всхрапнула... Дверью хлопнул, а в руках – сверток большой... Сверток от одеяла освободил, а под ним холстина чистая... Тихонько так разворачивает... Матушки светы – а там золотом все!.. Развернул, поставил на лавку... Икона! Красоты невиданной! Мы таких и не встречали... Даже в нашем Никольском храме... И говорят: «Эта икона очень большой важности... А мы в отступ уходим далеко, в Китай... В пути растрясем ее, не сохраним... А она...» – и стал что-то объяснять-рассказывать... Но тут я уж и не слыхала... Как вперилась в нее глазищами, ниче не соображаю от красоты... Архангел... Цветок в руке... Крылья, крылья, каждое перышко на счету... Очнулась... Мамка плачет... Ну, говорит, и сподобились вы, соколики, что таку вещь на харчи меняете... Подтянуло вас крепко... Отец сопит, а сам глаз с иконы не сводит... Они: «Да нет, не довезем... В надежные руки... Православные... Спаси, Господи...» Сговорились... Пошли отец с матерью че-ниче собрать из продуктов... Не обидели... Ну, те шапки сняли, расцеловали икону... Младший аж в слезу вошел, на колени встал... Вышли во двор... Стыло... Обнялись с нашими... Сели верхом и, не оглядываясь, к своим... А те уж дожидают в сумерках... Мамка с мокрыми глазами перекрестила их вдогон, а у них спины и так ремнями перекрещены... Отец только крякнул – и пошли в избу... А там – икона! Размером поболе, чем наша в углу. Сияет! Стали не спеша разглядывать. И вот тут отец и обсказал о ней, че я не слыхала... Кто да че... Подарена, дескать, она детскому приюту в Томске самим епископом Барнаульским – то ли Гавриилом, то ли Серафимом... На ней изображен Гавриил... Архангел, ну, который Богородице Деве благую весть принес... В руке – белая лилия, как в Святом Писании... На эту икону детишки в приюте молились... Сироты... Слезами детскими намолена... Во как... Стали разглядывать ее оклад... Он шитый золотыми и серебряными нитями... Аж дух заходится... Небесная красота!.. Отец несколько дней никак не решался пристроить ее в молельный угол... Все думал, может, спрятать ее от глаз чужих... А то ведь супостаты... Тьфу! Да все вспоминали, как офицера по-человечьи поступили... Ведь могли продукты силой взять, как в те страшные времена многие и делали... Наган в пузо – и все... А эти нет... Икону отдали в благодарность и чтоб сохранить в хороших руках... Недаром полночи о Боге говорили... А молодому-то совсем тяжко было с ней прощаться... Он там в каком-то совете при приюте состоял... В попечительском навроде... Потому и вез ее с собой... Вот как бывает... Икону отец все-таки поместил в красный угол... Красота!.. Но ведь кто-то донес... Пришли... Правда, уж лет пять прошло... Это когда уже папка сильно болел... Где золотая икона?.. А она... Вот интересно, как чуяла... За это время серебро на ней все почернело, золото приостыло... Как будто пылью присыпалась... Стоит серенькая, и красоты навроде нет... А можа, об отцовой болезни запечалилась... Они же чувствуют... Ну, эти-то глянули, посмеялись... Да кака тут красота! И ушли... Слава те, Господи! А перед большой войной еще раз приходили... Видать, покою-то нет... А она така же серенькая, как курочка ряба... Опять ушли... «Вы, – говорят, – заканчивайте это... С богом своим... Все! Нет его!..» Прошли годы. Ровно сто лет. Наше время. Решили мы жениных родителей – то есть тестя с тещей – к нам поближе переселить. А жили они в то время в городе Прокопьевске – шахтерской столице Кузбасса. Ну что, глянули они на Мариинск, понравился. Городишко как раз для пенсионеров: река рядом, воздух – ух! Старина кругом. Решились – переезжаем! И сподобила же судьба так, что пришли мы покупать жилье для них прямо на ту улицу и в тот дом, где вся эта история с иконой приключилась. Ну слово за слово, сговорились, по рукам... И вдруг я вижу: в углу – икона, серая, вроде как невзрачная. Но у меня-то глаз наметан, я же когда-то иконографию изучал и вижу, что икона интересная. Что? Как? И всплывает из небытия вся эта история. Вся, да не вся! Робкий вопрос-разведка: – А не уступите ли вы ее мне? Хозяйка Галина, внучка той самой бабы Луши, говорит: – Спрошу у сына. Это к которому они переезжают в Новосибирск жить, оттого и дом продают. Жду с нетерпением, а зуд стоит такой, что зубы сводит и сна нет. Кто знает, что это такое – ждать то, что тебе на сердце легло, тот поймет. И вот вердикт! – Сын сказал: «Мама, уступи икону, так как сразу тебе говорю: висеть она у нас не будет!» Галя – в слезы, я ликую, но виду не подаю. Ну и вот икона у меня. Когда я, успокоившись от первого восторга, взялся за нее, чтобы почистить от вековой пыли, от черноты серебра и прочих явлений времени, то произошло маленькое чудо. Икона проснулась! Снова золото вспыхнуло в каждом перышке крыльев и в складках одежды, снова серебро явило свой блеск, хотя остатки черноты как благородную патину я оставил. Икона явилась почти во всей своей первозданной красоте. Но и это еще не все. На обратной стороне иконы, на деревянных шпонках, которые являются крепью для доски, оказалось то, что любого собирателя вводит в экстаз и трепет. Так вот, на деревянных шпонках иконы есть надпись от руки: «От Его Преосвященства Епископа Барнаульского Гавриила Детскому приюту в г. Томске на молитвенную память. Июля 31 дня 1917 года». Вот как! А это уже ценно втройне, так как любая надпись на предмете из времени является документом. Слава Богу, что мы с иконой нашли друг друга. Вот такая история. Р. S. А вот интересно, какова судьба тех офицеров? Дошли они до Китая или здесь головушки свои сложили? Времена-то стояли ох и мутные. И где была бы икона, кабы у бабушки в семье не оказалась. Кто знает... А теперь она вот – на своей родине, даже в своем регионе сияет! Подходи – хочешь молись, хочешь любуйся. Судьба.
О БАЛКОНЕ
Родился однажды на Свет Божий балкон. Ну, не сам, конечно, родился, а вместе с домом, который купец местный построил. Хороший дом, двухэтажный, каменный, с парадным входом напротив городской управы. И с балконом на правом боку. Просторный, с лакированными перилами и кованой решеткой с завитками балкон. И хотя построили балкон сбоку здания, но выходил он прямо на центральную улицу – Большую Московскую. А все движение шло как раз по ней. И народу всякого сословия, и гостей города, и каторжников, и гимназисточек, что бежали в гимназию неподалеку, и купцов-евреев, следовавших в синагогу на службу, и много еще чего и кого видел балкон. Ему нравилось, когда на его крепкие плечи выходил хозяин, подолгу сидел, любуясь видом улицы, изредка помахивая кому-то рукой. А уж радость-то какая, когда ребятишки галдели на балконе, просовывая сквозь кованое ограждение свои ручонки, и весело щебетали о чем-то о своем, роняя вниз игрушки. Нравилось балкону нести свою службу. Был он крепок – в самом расцвете архитектурно-строительных сил. А однажды балкон стали украшать гирляндами из веток, лент и разноцветных флажков с шарами. Его и раньше по праздникам украшали, но не так. Оказалось, что в этом доме будет ночевать сам цесаревич Николай, проезжающий через город, будущий государь Российский. А он, цесаревич, не только ночевал, но и выступил перед народом – как раз с этого разукрашенного балкона. О-о-о! Что это было за зрелище! Такого балкон отродясь не видывал. Сколько народу! Все ликовали, приветствуя цесаревича, кричали «Ур-р-ра-а-а!» А балкон, затаив дыхание, гордо держал на своих плечах будущего государя. «О! Это я запомню на всю жизнь и буду рассказывать об этом всем, кто проезжает мимо», – думал балкон. Так и было. Много лет балкон гордился этим событием и рассказывал о своем скромном вкладе: и какой он нарядный, и какой цесаревич воспитанный – уходя, он дружески похлопал балкон по нарядным перилам, и как балкон отозвался в ответ легким гулом. И думал балкон, что так будет всегда. Но... Но однажды под балкон пришла шумная толпа с красными флагами. Люди махали руками и, указывая на него, кричали: «Долой! С тебя царь выступал! Долой! Слуга царизма!» Балкон изумленно выгнул перила... И тут по нему вдарили чем-то тяжелым, потом еще и еще. Треснувшие перила полетели вниз, а за ними и кованые решетки. «За что?..» – это все, о чем успел подумать балкон, перед тем как его весь обрушили. И балкона не стало. Р. S. Дверной проем аккуратно заложили кирпичом, как будто бы это окно, а балкона как бы и не было вовсе. Но нет! Он не исчез совсем. Каменный поясок на здании, что отделяет первый этаж от второго, остался с разрывом в середине – как раз в том месте, где был балкон. Можете посмотреть. А на старинных фотографиях его можно увидеть, где он, молодой и крепкий, служит людям по своему прямому предназначению. Вот и память! А если память живет – значит, и балкон живет в ней. И это хорошо!