КРЕНЕВ (Поздеев) Павел Григорьевич родился 28 октября 1950 года в деревне Лопшеньга Приморского района Архангельской области. Окончил Ленинградское суворовское военное училище, Школу военных корреспондентов, факультет журналистики Ленинградского государственного университета. Автор 18 книг и множества журнальных публикаций. Лауреат всероссийских премий: им. Н. С. Лескова и Александра Невского. Заместитель председателя правления Союза писателей России. Живет в Москве.
БЕЛЯК И ПЯТНЫШКО
рассказ
1
В самом центре города Архангельска горит Вечный огонь. В короткие, белесые ночи северного лета пламя его, бледное и желтое, тускловато помаргивает средь серого гранита и совсем почти не освещает прозрачную ширь вокруг. В ту пору Вечный огонь заметен лишь вблизи. Зато зимней черной ночью огонь раздувается прилетающим северным холодным ветром сиверко, который расплескивает пламя в разные стороны. И отблески огня прыгают по площади, заглядывают в окна окружающих домов, улетают далеко в небо и красят в розовый цвет падающие на город снежинки.
Рядом с Вечным огнем стоит странный памятник. Это памятник гренландскому тюленю. Тот словно только что вышел из Северной Двины, которая течет за его спиной, прополз, опираясь на ласты, через пляжный песок и вскарабкался на высокий камень. Громадный, бронзовый, он поднял высоко голову и глядит с постамента на город, на людей. Глядит внимательно, пронзительно и придирчиво. Он словно всматривается в лица горожан, в их сердца и задает очень важный для них и для себя вопрос: правильно ли он поступил, отдав за живущих в этом городе людей столь невозвратимо много? Ведь он отдал за них свою жизнь.
Ему хотелось бы, чтобы это было совершено не напрасно, чтобы люди оценили его жертву и помнили о нем. Многие, особенно приезжие, удивляются такой сентиментальности жителей Архангельска: «При чем тут тюлень? Не лучше ли было поставить памятник собаке, или, например, кошке, или какому-нибудь там оленю? Они, эти животные, много полезнее для человека, чем это ластоногое существо».
Я сам слышал такие разговоры. Давайте простим этих людей. Они просто не знают предмета, о котором судят. Не ведают сути событий, происходивших, впрочем, не в такие уж давние времена…
2
Аня Матвеева приехала в заполярный город Мурманск на поезде. Приехала она, конечно же, не одна: кто бы отпустил ее, подростка, в дальнюю дорогу без надежного сопровождения? Время лихое, в разоренной беспощадной войной стране всякое случалось в пути. Бывало, что и взрослые люди пропадали не за понюх табаку, попав ненароком в какую-нибудь дорожную заваруху. А тут деревенская девчонка, нигде еще не бывавшая сиротинка-безотцовщина. Ее облапошить – любому жигану в радость, раз плюнуть.
Стоял март 1945 года. Война близилась уже к завершенью. Смертельный ее вихрь, покружив над российским Северо-Западом, разметав деревни, спалив лес, унесся на запад и крушил теперь города Польши и Германии, коверкал людские судьбы и везде оставлял после себя только выжженную землю и незаживающие язвы неизбывного человеческого горя.
В почти совсем разрушенный Мурманск Аня приехала через притихшую и обугленную Карелию. Город, раскиданный по черным, опаленным пожарами сопкам, всего полгода назад сотрясался от взрывов снарядов и бомб и был теперь похож на погашенный гигантский костер с еще теплыми головешками – недогоревшими остатками бывших человеческих жилищ. Ане показалось, что через весь город проехал тяжелый, гигантский, размером до небесной выси, сокрушительный каток. Проехал и раздавил все, что жило в нем раньше.
На улицах, присыпанных углями и пеплом, почти не было людей. Только кое-где сновали, подгоняемые резкими командами охранников, безликие, худые фигуры, одетые в серые лохмотья, – немецкие пленные. Разрушив город, они теперь его восстанавливали.
Но мурманский морской порт работал. Он снабжал возрождающийся город, корабли и воинские части всем необходимым, через него переправлялись в глубину России товары ленд-лиза, отсюда уходили на рыбный и зверобойный промысел суда морского пароходства.
3
Аня приехала с бригадой зверобоев. Ей самой, ее маме и дедушке Илье стоило больших хлопот, чтобы она попала в эту бригаду. Входило в нее всего-то пятнадцать человек, а желающих участвовать в зверобойном отряде от деревни набралось человек двадцать пять. На колхозном собрании долго судили-рядили, привередливо обсуждали каждую кандидатуру. Это потому, что зверобои обычно хорошо зарабатывают, а всякая семья хочет, чтобы и в их дом пришла копеечка.
– Почему эт Аньку зуйком посылать? – допытывались односельчане. – Лучше парня какого. У ей силенок не хватит шкуры по льду таскать да туши. Парня надо!
Аня с мамой сидели среди односельчан, волновались. Мать рвалась выступить и сказать хоть пару слов, да понимала: бесполезное это занятие. И слушать не станут, знамо дело – мамка за дочку хлопочет. Хуже только будет. Но сказал веское слово дед Илья, уважаемый в деревне человек:
– Я вам так скажу, селяне, эта девка мужика хорошего стоит. Я в прошлом годе сиживал с ей на Никольской тоне, дак знаю. И на веслах гребет в погодушку, и кашеварит не хуже наших женочек. Труженица она, надо брать ее.
Сопротивлялись некоторые. Выступила Калинична, самая напористая деревенская крикунья:
– Ты, Илья, хоть и рыбак самолучший, а не прав ты! Родню свою ташшишь. А другим ведь тоже надо рублик да другой заработать.
Дед Илья был родным дядей Аниной матери, и крыть ему было нечем. Так бы, наверно, и заклевали девочку и не поехала бы она на зверобойку, но слово взял председатель колхоза Майзеров. А его мнение, чего уж там, самое авторитетное.
– Тут надо по-хорошему, по-человечески подойти. Все же знаем, что у Анны нашей Матвеевой год назад похоронка на отца пришла, и она, девочка эта, младших братишек своих вытягивает. Как взрослая женщина работает в колхозе все лето, во все каникулы. Мать у нее с туберкулезом – это всем известно, а Анна всего-то в седьмом классе, вы же знаете. Надо бы помочь семье этой.
Сидящий в президиуме председатель опустил голову, спрятал покрасневшие глаза, помолчал. Потом рывком голову поднял и уже с улыбкой сказал притихшему залу:
– А кроме того, надо бы поддержать будущего нашего зоотехника. Матвеева Анна летом будет поступать в сельхозтехникум по нашей путевке, а потом, значит, к нам и вернется, в наш колхоз.
Все дружно захлопали, и Аню включили в бригаду, которая отправлялась на промысел гренландского тюленя в район Зимнего берега Белого моря.
4
В мурманском порту бригада погрузилась на транспортное судно «Лена». Этот гигантский трофейный корабль на период тюленьей охоты специально переоборудовался для перевозки промысловиков, тюленьего сала, мяса и шкур. Один из трюмов предназначался для жизни в нем людей. Там стояли застеленные койки, тумбочки, столы. Питание в большой кают-компании организовывалось по очереди, побригадно.
Ане на судне понравилось все. После деревенской обыденности, где на море плавают всего лишь карбасы и все давно уже кажется однообразным, здесь была другая жизнь.
На палубе работали матросы. Они перематывали и перекладывали канаты, приводили в порядок корабельный такелаж, шаркали по доскам длинными березовыми голиками, смазывали мазутом черные стальные лебедочные тросы. Аня смотрела и думала: наверно, лебедкам предстоит большая работа, вот о них и заботятся.
Она стояла на палубе, прислонившись к борту. Ей было холодно, потому что корабль шел по морю, а на море всегда ветра. Голова ее была укутана в шерстяной старый, но в общем теплый платок, тельце прикрывал поношенный мамин свитер и видавшая виды мамина же фуфайка. Холодный восточный ветер продувал насквозь всю эту одежду, но Ане совсем не хотелось спускаться в трюм. Ей нравилось разглядывать летящих за кораблем чаек и далекий берег, тянущийся бесконечной неровной полосой за правым бортом. На нем, словно тупые зубья огромного чудища, высились полярные сопки, выкрашенные в белый и коричневый цвет. Между темным берегом и серо-синим морем постоянной белой полосой пролегал прибрежный лед. От него в море отплывали отколовшиеся льдины. Словно белые пароходики, отправившиеся искать приходящую из-за синя моря красную весну. На некоторых таких пароходиках посиживали вальяжные пассажиры – тюлени. Они плыли на льдинах и грели свои толстые бока на солнышке. Они уплывали из надоевшего холода навстречу весне… Ане совсем не хотелось в трюм.
5
– Эй, пассажирка, ты чего тут зябнешь? – окликнул кто-то Аню. – Вот помрешь, тогда будешь знать!
На трапе, ведущем к капитанскому мостику, стоял и улыбался всей своей веснушчатой физиономией какой-то молоденький морячок. Фуражка у него красовалась на голове набекрень, а козырек закрывал правый глаз. Аня сразу решила, что так могут носить фуражки только хулиганы, хвастуны и вообще несерьезные, а может быть, и нахальные люди. И она ответила так, как и должна была ответить скромная деревенская девушка, отличница и комсомолка:
– А вам-то какое до меня дело? Хочу и стою.
Морячок, видно, не знал, что и сказать. Он маленько опешил: только выскочил из каюты и сразу замерз, а тут стоит какая-то ненормальная, видно, что продрогла вся, да еще и хамит.
– Да ты же в самом деле заболеешь. А у тебя работа впереди. Не на курорт ведь отправилась.
Аня понимала, что он прав, что давно пора идти в тепло, но не могла же она вот так сразу, по команде этого хвастунишки, взять и куда-то бежать. Она только фыркнула и отвернулась, стала смотреть на небо и на чаек.
– Ладно, – примирительно произнес морячок, – вижу я, что ты решила закончить свою молодую жизнь самоубийством. Но я лично не считаю, что это правильно. Комсомольцы должны умирать ради чего-то, например за Родину. А просто так нельзя. Комсомольский устав это не разрешает.
Аня еще раз фыркнула и спросила:
– Откуда вы знаете, что я комсомолка?
– Да по тебе сразу видно. Ты же ненормальная. Комсомольцы все такие.
– И вы тоже такой?
– И я такой же.
Он попереминался, поежился и вдруг заявил:
– Я знаешь чего решил?
Аня промолчала. Она не могла и не хотела долго разговаривать с посторонним незнакомым человеком. И какая, в конце концов, разница, чего он там решил?
– Я буду стоять здесь, пока ты не уйдешь с палубы в тепло. Умру вместе с тобой.
И он втянул голову в куртку, как будто и в самом деле приготовился к самому худшему. В глазах его возникла решимость. Хотя даже Аня понимала: шуточная, конечно. Потом он сказал:
– Мне как-то неудобно стоять рядом с тобой одетым, когда ты мерзнешь. Хочешь, я отдам тебе свою куртку? Она теплая.
Быстрым и уверенным движением он сбросил с себя форменную куртку и набросил на Анины плечи.
– Так будет лучше, – добавил он.
Аня не знала, что и сказать, не знала, как реагировать. Все это было впервые… Но парень явно не был бесстыжим нахалом.
– А вообще, – сказал он, – давай знакомиться. Меня зовут Михаил Плотников, я четвертый помощник капитана, штурман.
– Чего-то я сомневаюсь, – призналась Аня. – Такие молодые штурманы разве бывают?
– Ну зачем мне врать? – стал серьезно возражать Михаил. – Семь классов – это четырнадцать лет, затем мореходка три года, штурманский факультет – это семнадцать. Я год как работаю четвертым штурманом, и мне сейчас восемнадцать. Все реально.
В Ане шевельнулось какое-то чувство, похожее на уважение к этому живому веснушчатому парню в лихой фуражке.
– А меня зовут Анна, Аня Матвеева. Я учусь в седьмом классе.
– Наверно, отличница?
– Есть такое дело, но я этим не горжусь, просто так получается.
– А как же, дорогая моя, тебя отпустили на зверобойку? Уроки же идут. Ты что – отпетая прогульщица?
– Ничего, я наверстаю. Меня директор отпустила. Просто у меня в семье очень трудно сейчас. Мама болеет, работать не может.
– А отец на фронте?
– Мой папа погиб год назад на Карельском фронте.
Плотников покачал головой, помолчал. Потом он спустился на палубу, решительно взял Аню за руку и повел по лестнице вверх. Она не понимала, куда и зачем ее ведут, сопротивлялась.
– Слушай, ты, комсомолка, голоднющая вся, замерзла совсем и еще упирается. Давай двигай! Мы тебя хоть отогреем немного.
Он привел ее в командную рубку, где находился капитан и его старший помощник. Там Аню накормили американской тушенкой и напоили чаем с печеньем. Тушенку Аня прежде никогда в жизни не ела, и она показалась девочке невероятно вкусной. Потом Ане дали корабельный бинокль, и она долго разглядывала море, расстелившееся по бескрайним просторам вокруг корабля, небо и облака, летящих над водой чаек, белые льдины на темно-синей и свинцово-серой воде, далекий берег… Близость дальних предметов потрясла Аню, и она все глядела и глядела в прохладные окуляры. А четвертый помощник Плотников стоял рядом и подсказывал, как надо пользоваться оптическим прибором по названию бинокль.
А потом, когда прошли опасное ледяное поле, капитан отдал штурвал старшему помощнику и долго беседовал с Аней о деревне, о колхозе, о поморской жизни. У него самого осталась дочка в Архангельске, он ее редко видел, потому что все время был в море, и, видно, сильно по ней скучал.
Плотников явно не хотел уходить из рубки, и капитан его прогнал. У четвертого помощника было много обязанностей в корабельном хозяйстве.
Аня, разморенная едой, теплом, добрым разговором с капитаном, уставшая от дороги и впечатлений сегодняшнего дня, уснула прямо в кресле. Капитан отнес ее на руках на топчан, стоящий в углу рубки, и накрыл своей шинелью. Так она провела первую свою ночь на зверобойном промысле.
6
Ранним утром следующего дня транспортное судно «Лена», ведомое ледоколом «Капитан Мелехов», преодолело горло Белого моря и вошло в морскую акваторию. Впереди был недолгий путь к лежкам гренландского тюленя, всегда расположенным в одних и тех же местах – напротив Зимнего берега Белого моря. Этот коренной полярный житель – гренландский тюлень – извечно живет в холодных водах северных морей и Ледовитого океана. Но из-за лютых штормов, разбивающих любые льды, там невозможно выращивать детенышей: их убьет океан. Поэтому Белое море, более спокойное и мелкое, загороженное со всех сторон сушей, гренландские тюлени рассматривают в качестве родильного дома для своих детенышей и собираются здесь каждую весну, чтобы продолжить свой род.
В Белом море очень долго не тают ледяные поля. На их кромках, около самой воды, самкам удобно рожать тюленят и нянчить их первое время. Потом тюленята очень быстро растут и становятся самостоятельными. Рядом с самками всегда много взрослых самцов. Они воюют друг с другом и постоянно дерутся. Так создаются лежки – места скопления тюленей. Здесь всегда стоит рев дерущихся бойцов.
Судно «Лена» пришвартовалось прямо к ледяной кромке, к краю огромного ледяного поля, упирающегося дальним своим концом в Зимний берег. Примерно в километре от места швартовки вдоль края льда чернела толстая полоса тюленьей лежки.
Все шесть бригад зверобоев, представителей колхозов всех беломорских берегов, каждая по двенадцать – пятнадцать человек, сошли на лед.
Бригадир коллектива от колхоза «Промысловик» Петр Зосимов по-военному построил своих работников, разделил на группы и проинструктировал. Сержант в отставке, на войне он был тяжело ранен осколками вражеской мины в лицо и в легкое, поэтому говорил плохо, с трудом выговаривал слова, задыхался. Но своим, деревенским, его речь была понятна.
– Задачи у нас простые, – сказал бригадир, – добыть и сдать на транспортное судно как можно больше морского зверя. От этого зависит общий заработок. Устраиваем соревнование: стрелок, занявший первое место, сверх зарплаты получает премию, равную заработку. Кто окажется на последнем месте, тот в следующий сезон на зверобойку не поедет. Всем понятно?
– Поня-ятно, – подтвердили зверобои.
– Имейте также в виду, что среди колхозных бригад организовано социалистическое соревнование. Лучшие бригады будут отмечены грамотами профсоюза области. Это большая честь для нашего колхоза и для нас с вами. Надо бы побороться, товарищи, за эту высокую награду. Согласны, товарищи?
– Со-о-огласны! – прогудела бригада, и все отправились по своим местам.
Работа началась.
7
Стрелки от колхозных бригад заняли выделенные им сектора и пошли вперед к тюленьей лежке. Все они были вооружены трехлинейными винтовками системы Мосина калибра 7,62 миллиметра и тяжелыми дубинами. Приблизившись к лежбищу метров на двести, они сбавили ход, стали ступать медленно, а затем и вовсе пошли внаклонку, крадучись. Двигались так, пока наблюдавшие за ними самцы не стали один за другим скользить по снегу и нырять со льда в море. До стада оставалось 50–60 метров. Стрелки все как один попадали на лед, подползли к ближайшим торосам и, положив на ледяные выступы свои винтовки, открыли по тюленям бешеную стрельбу.
Стреляли не по головам, а по силуэтам. Так надежнее: легче прицеливаться, а разрывная пуля, выпущенная из мосинской трехлинейки и попавшая даже просто в корпус, не оставляет никакому живому существу шансов на выживание.
Отстреляв по двадцать патронов (то есть по четыре обоймы), стрелки поднялись, подхватили винтовки и дубины и побежали к тюленьему стаду. Основная часть ближайших к ним тюленей была неподвижна. Звери лежали, уткнув морды в снег, некоторые валялись на боку, безвольно опустив на живот ласты и откинув назад головы. Часть билась в судорогах, и к ним стрелки не подходили: зачем тратить патроны и силы, если зверь сам скоро подохнет?
Но многие раненые тюлени, разъяренно раскрыв пасти, полные острых зубов, кидались на людей, и таких стрелки убивали в упор из винтовок или глушили дубинами.
Шаг за шагом продвигались стрелки вперед среди тюленьих туш, не оставляя за собой ничего живого. Под ноги им часто попадались тюленьи детеныши – бельки – доверчивые, любознательные существа с белоснежной шкуркой и черными бусинками глаз. Но на этой зверобойной кампании плана по их добыче и сдаче не было, поэтому стрелки не обращали на них внимания.
Лежка гренландского тюленя и широкая, и длинная. Она тянется вдоль морской кромки на километры. И вот группа других стрелков, «отработавших» свою территорию, обходит справа и идет вперед к еще не отстрелянному зверю. И там начинается новая бойня.
Повсюду ходят люди с дубинами и винтовками, и над всем ледяным пространством далеко вширь и высоко в небо разносится предсмертный рев убиваемых животных.
Сразу за стрелками идут и принимаются за свою работу обелевщики – свежеватели тюленьих туш. Каждый подходит к убитому зверю и своим острым ножичком разделяет его на две части: на шкуру с приросшим к ней толстым слоем жира и на мясо. И уж потом в работу включаются волочильщики. Их задача – подтащить мясо и шкуры к месту погрузки на транспортное судно.
8
Аня еще в деревне была назначена волочильщицей. Ей, как и другим, выдали стальные крючья. Здесь в обиходе их называли гаками. Вообще Аня скоро убедилась, что в зверобойном деле много специальных терминов, странных, словно иноземных слов. Здесь тюленьи ласты называют катарами, ледяные торосы именуют ропаками, а стальной трос – это финш. Здесь тюленью тушу называют рауком, ошкуривание зверя – обелевкой, а про роды самки тюленя говорят так: утельга ощенилась. Аня недоумевала: тюленята – это же не щенки, почему тогда «ощенилась»?
Она уже стояла на льду вместе с другими волочильщиками, крутила в руках свой тяжелый гак, примерялась, как станет подцеплять им шкуры убитых тюленей, как будет тащить их по льду. А как же, везде требуется сноровка.
Ее окликнула ледокольная повариха Варвара, с которой они познакомились еще в Мурманске. Оказалось, что та давно работает на судне, знает многих поморских рыбаков и зверобоев. Знала она и отца Анны, который до войны не однажды бывал на тюленьем промысле. Искренне опечалилась, услышав, что хороший человек погиб.
– Анечка, погоди маленько, я тебе сказать хочу, – попросила Варвара и двинулась к ней по трапу.
Подошла без накидки, без телогрейки, в одной кофтенке, мороз ей не мороз. Голова в тоненьком платочке. Отвела за локоток в сторонку.
– Предупредить хочу тебя, девка. Сейчас ты много кровушки увидишь. Сможешь, нет выдержать такое? Дело-то страшенно. Быват, что которы и не выдерживают, назад убегают. Девки-то молоды особенно. Сидят потом в уголке, глаза прячут.
И она, придвинувшись вплотную, испытующе уставилась на Аню.
Аня съежилась, она уже слыхала и в деревне, и на судне о том, что картина будет тяжелая. Но куда ей было деваться? Она приехала на заработки, а деньги – это она хорошо знала сызмальства – никто в карманы просто так не накладывает. Их все тяжким трудом зарабатывают.
– Я постараюсь, – сказала она просто и посмотрела поварихе в глаза. – Мне надо денег домой привезти, у меня семья дома голодает. Куда мне теперь бежать отсюда?
Она пошмыгала носом и как будто даже приободрилась:
– Я, тетя Варя, видала, как овцу соседи резали. Не умерла же со страху и сейчас, наверно, тоже не помру.
– Сравнила тоже, овцу-у, – едко передразнила ее повариха. – Тут не одна овца, там страхи божии что учиняется, по кровушке вышагивать будешь, дева. Видала я ето дело коегодни… Форменны страхи божии.
Варвара резко развернулась, шагнула к ледокольному трапу, остановилась, повернулась опять к Ане со скрещенными на груди руками.
– Жалко мне тебя, Анька. Вот ведь как тебе приходится, сиротинке. Держись уж как-нибудь Христа ради.
Вдруг сгорбившаяся то ли от холода, то ли от жалости, она шла по трапу наверх и что-то вытирала ладонью на своем лице.
9
Увиденное потрясло девочку. И она подумала: это белое поле в огромных кривых пятнах красного цвета, кучи из мяса и желтые пласты снятых шкур, еще дымящихся, – все это будет приходить к ней во сне теперь постоянно, всю жизнь. Хмурые, деловитые лица мужиков, несущих в руках окровавленные ножики, переходящих от туши к туше…
Аня отвернулась от этой чудовищной картины, подошла к ближайшему ледяному ропаку и тяжело на него села, наклонилась. Ее рвало на лед, она никак не могла откашляться.
Подошел бригадир Зосимов, сел рядом, обнял за плечи:
– Некогда нам с тобой рассиживать, Анна, надо план выполнять. Нельзя колхоз подводить.
И заторопился куда-то, ушел.
Анна Матвеева встала и пошла работать. У нее не было возможности опустить руки и уйти куда-нибудь от этого страшного места. Дома ее ждала семья, находящаяся в беде.
10
Любая поморская девочка, привыкшая к тяготам быта, к суровым условиям жизни на Севере, быстро ко всему приноравливается. На Аню обрушилось так много работы, что ей некогда было лить девичьи слезки. Поначалу она боялась оглядываться по сторонам, страшилась наступить ногой на что-нибудь мягкое и скользкое, но жизнь заставила быстро привыкнуть к новой обстановке. Надо было выполнять план!
Работа у Ани была несложная, но тяжелая. Главная хитрость заключалась в том, чтобы среди ропаков и снующих туда-сюда людей выследить, не потерять обелевщика: рядом с ним шкуры и туши, которые надо было подтащить к общим кучам всей бригады, к кромке льда, где стояло судно. Народу много, а искать своего постоянно перемещающегося обелевщика некогда, надо было поторапливаться. Выход нашел бригадир Зосимов. Раздобыли где-то красную материю и нитками закрепили красные полосы на шапках обелевщиков своей бригады. Теперь их было видно издалека, теперь зосимовская бригада напоминала боевой партизанский отряд.
Аня приноровилась работать с обелевщиком Леонидом Петровым. Молодой этот ухватистый парень трудился как заведенный. Со своим шкерочным ножичком подбегал он к только что подстреленному тюленю и свежевал тушу всего за несколько минут. И как будто не мерзли у него руки, не брала его усталость. А лицо Леонида горело под стать красной повязке на шапке – такое же алое. От мороза, от азарта работы и просто от здоровья.
– Аню-ютка! – кричал он всякий раз радостно, когда очередная ноша была готова, и махал обеими руками, и ножик в его правой руке сверкал на солнышке так же радостно.
Видно было, что Аня Матвеева ему нравилась, и она это понимала. Просто понимала, и все. И раньше, и сейчас ей было некогда думать о чем-то другом, кроме как об учебе, младших братьях и о матери, которые нуждались в ее помощи. Да и вообще Леонид уже был женат. Совсем недавно он сыграл свадьбу с хорошей деревенской девушкой Зиной Худяковой. Просто ветер у Леонида в голове, не нагулялся он, вот и все.
Но сейчас была зверобойка, и обелевщик Петров радовался встречам с Аней Матвеевой и учил ее правильно таскать по льду тюленьи туши и шкуры.
– Анечка, крюк надо цеплять сюда. Так волосы на шкуре будут лучше скользить по льду и тебе будет легче ее волочь. Понятно?
– Понятно, понятно, – улыбалась Аня в ответ.
Иногда он распрямлял молодое гибкое тело, весело глядел ей в лицо и сокрушенно выговаривал:
– Вот дурак я, дурак! Рано женился, дурак. Надо было мне тебя маленько подождать!
И неясно было, насколько серьезно Леонид говорит. Аня смеялась в ответ и старалась поскорее уйти подальше от этих шуточек.
11
На второй день зверобойки на свидание с Аней с «Лены» удрал четвертый помощник Плотников. Он подарил ей свои теплые рукавицы, обшитые с внешней стороны брезентом.
– Это тебе от меня на долгую память. Носи на здоровье, чтобы больше не замерзала, – сказал Михаил.
Он был явно рад встрече с Аней. Лицо его в крупных веснушках было слегка обожжено весенним солнышком и крепко разрумянилось.
Аня ему тоже почему-то обрадовалась. И сама не понимала почему. До сих пор она старалась не обращать внимания на мальчишек и взрослых ребят тоже. А тут обрадовалась.
– Можно, я тебе помогу маленько? – спросил он, сверкая глазами и поправляя рукава какой-то задрипанной куртки явно с чужого плеча.
Аня хотела было поинтересоваться, откуда такая странная одежда, но Михаил сам объяснил:
– Это я для маскировки надел, чтобы меня капитан не нашел.
– Можно, конечно можно, – ответила Аня, пряча глаза и слегка отворачиваясь.
Она хотела скрыть от Плотникова свою радостную улыбку и свое смущение. Такие новые для нее…
Потом они вдвоем таскали по льду шкуры, держась за один крюк. И Миша Плотников болтал о чем-то веселом. А Аня ему поддакивала. Уже открыто улыбалась, иногда даже смеялась. Им хорошо работалось вдвоем. Аня в тот день выполнила полторы нормы.
Капитан судна тем временем потерял своего четвертого помощника, но быстро нашел, догадавшись, где он может быть. Капитан взял медный свой мегафон и гаркнул в него в адрес Плотникова такие нужные слова, что того как ветром сдуло из зосимовской бригады. Но, убегая, он все же успел попросить Аню выйти вечером на палубу.
И она вышла. И они опять пили с ним чай в кают-компании. И опять долго проболтали.
А когда прощались и стояли на палубе, Аня вдыхала всей грудью морозный морской воздух, вглядывалась в темное пространство ледяного поля и невольно думала о том, что в этой холодной темени на снегу ползают беззащитные, одинокие тюленьи детеныши, плачут, как щенята, и разыскивают своих матерей. И не могут найти, потому что матерей у них отняли люди.
Такие мысли терзали ее сердце, и она, как и эти маленькие тюленята, была беззащитна перед своими думами, ведь все это было правдой. Но ей некуда было бежать от этого ледяного поля и от своих мыслей тоже.
Однако теперь, когда Аня видела Мишу Плотникова, когда разговаривала с ним, в душе ее вдруг оживал и начинал шевелиться теплый комочек, который стал постоянно ее согревать. И она стала думать о нем и заботиться, чтобы он не остыл, а чтобы жил в ней, в Ане, всегда жил.
12
Трагедия самки гренландского тюленя, утельги, заключается в том, что она не может бросить своего детеныша. Даже когда ей самой грозит смертельная опасность.
Если на ее маленькое дите посягает посторонний тюлень (неважно, самка это или самец), она с лютым ревом бросается на обидчика и терзает его острыми зубами, пока тот не сдастся, не отступит.
Когда детенышу или ей самой угрожает человек, утельга до последней минуты будет защищать себя и свое чадо, но не отступит, не убежит к спасительной морской кромке. Самка гренландского тюленя – раба и жертва материнского инстинкта, который люди называют материнской любовью.
На этом и основан промысел морского зверя на тюленьих лежках. В то время как самец при первых выстрелах промысловиков бросает своих самок и детенышей и убегает со льда в море, утельга не может покинуть своего ребенка. Она остается с ним рядом до конца, и поэтому она легкая добыча.
Поэтому среди убитых на промыслах гренландских тюленей практически нет самцов. Это все утельги.
Мясо и сало их спасли в военное время от голодной смерти города Архангельск, Северо-двинск и во многом блокадный Ленинград. Тот памятник в центре Архангельска стоит не зря.
Это памятник Утельге.
Это памятник всем тюленьим матерям, погибшим за то, чтобы жили люди. Их были многие сотни тысяч.
Я прошу горожан приходить к памятнику и возлагать к нему цветы.
Утельга это заслужила. Она совершила подвиг материнской верности.
13
Работа на льду продолжалась четверо суток. Это был срок фрахтовки поморскими колхозами транспорта «Лена» и ледокола «Капитан Мелехов». На больший срок эти суда не могли оставаться в распоряжении колхозов. У них было еще много других задач в акватории северных морей.
Вот и завершился последний рабочий день. Наступил последний вечер зверобойного промысла. Началась погрузка на суда использовавшегося оборудования, саней, винтовок, топоров, веревок. Стояла суета, которая вечно бывает перед отправкой в дорогу.
Аня проверила все и свое, и чужое, она стояла на льду возле трапа, глядела на снующих туда-сюда людей, на огромный корабль. Была тяжелая работа, но уезжать не хотелось. Здесь останутся ее переживания, ее успехи в работе, первое в жизни зарождающееся серьезное чувство…
У каждого члена бригады было плановое задание. Свое Аня даже перевыполнила. Не подвела никого: ни себя, ни бригаду, ни колхоз. Этой осенью ей надо будет уезжать в город на учебу, и теперь Аня знала, что заработала достаточно денег, чтобы купить для себя обновы, что в новой одежде она не будет выглядеть хуже других и что теперь можно будет приобрести новые обувки для братишек, а то ходят в таком рванье… Не зря она съездила на эту зверобойку.
БЕЛЯК И ПЯТНЫШКО
рассказ
1
В самом центре города Архангельска горит Вечный огонь. В короткие, белесые ночи северного лета пламя его, бледное и желтое, тускловато помаргивает средь серого гранита и совсем почти не освещает прозрачную ширь вокруг. В ту пору Вечный огонь заметен лишь вблизи. Зато зимней черной ночью огонь раздувается прилетающим северным холодным ветром сиверко, который расплескивает пламя в разные стороны. И отблески огня прыгают по площади, заглядывают в окна окружающих домов, улетают далеко в небо и красят в розовый цвет падающие на город снежинки.
Рядом с Вечным огнем стоит странный памятник. Это памятник гренландскому тюленю. Тот словно только что вышел из Северной Двины, которая течет за его спиной, прополз, опираясь на ласты, через пляжный песок и вскарабкался на высокий камень. Громадный, бронзовый, он поднял высоко голову и глядит с постамента на город, на людей. Глядит внимательно, пронзительно и придирчиво. Он словно всматривается в лица горожан, в их сердца и задает очень важный для них и для себя вопрос: правильно ли он поступил, отдав за живущих в этом городе людей столь невозвратимо много? Ведь он отдал за них свою жизнь.
Ему хотелось бы, чтобы это было совершено не напрасно, чтобы люди оценили его жертву и помнили о нем. Многие, особенно приезжие, удивляются такой сентиментальности жителей Архангельска: «При чем тут тюлень? Не лучше ли было поставить памятник собаке, или, например, кошке, или какому-нибудь там оленю? Они, эти животные, много полезнее для человека, чем это ластоногое существо».
Я сам слышал такие разговоры. Давайте простим этих людей. Они просто не знают предмета, о котором судят. Не ведают сути событий, происходивших, впрочем, не в такие уж давние времена…
2
Аня Матвеева приехала в заполярный город Мурманск на поезде. Приехала она, конечно же, не одна: кто бы отпустил ее, подростка, в дальнюю дорогу без надежного сопровождения? Время лихое, в разоренной беспощадной войной стране всякое случалось в пути. Бывало, что и взрослые люди пропадали не за понюх табаку, попав ненароком в какую-нибудь дорожную заваруху. А тут деревенская девчонка, нигде еще не бывавшая сиротинка-безотцовщина. Ее облапошить – любому жигану в радость, раз плюнуть.
Стоял март 1945 года. Война близилась уже к завершенью. Смертельный ее вихрь, покружив над российским Северо-Западом, разметав деревни, спалив лес, унесся на запад и крушил теперь города Польши и Германии, коверкал людские судьбы и везде оставлял после себя только выжженную землю и незаживающие язвы неизбывного человеческого горя.
В почти совсем разрушенный Мурманск Аня приехала через притихшую и обугленную Карелию. Город, раскиданный по черным, опаленным пожарами сопкам, всего полгода назад сотрясался от взрывов снарядов и бомб и был теперь похож на погашенный гигантский костер с еще теплыми головешками – недогоревшими остатками бывших человеческих жилищ. Ане показалось, что через весь город проехал тяжелый, гигантский, размером до небесной выси, сокрушительный каток. Проехал и раздавил все, что жило в нем раньше.
На улицах, присыпанных углями и пеплом, почти не было людей. Только кое-где сновали, подгоняемые резкими командами охранников, безликие, худые фигуры, одетые в серые лохмотья, – немецкие пленные. Разрушив город, они теперь его восстанавливали.
Но мурманский морской порт работал. Он снабжал возрождающийся город, корабли и воинские части всем необходимым, через него переправлялись в глубину России товары ленд-лиза, отсюда уходили на рыбный и зверобойный промысел суда морского пароходства.
3
Аня приехала с бригадой зверобоев. Ей самой, ее маме и дедушке Илье стоило больших хлопот, чтобы она попала в эту бригаду. Входило в нее всего-то пятнадцать человек, а желающих участвовать в зверобойном отряде от деревни набралось человек двадцать пять. На колхозном собрании долго судили-рядили, привередливо обсуждали каждую кандидатуру. Это потому, что зверобои обычно хорошо зарабатывают, а всякая семья хочет, чтобы и в их дом пришла копеечка.
– Почему эт Аньку зуйком посылать? – допытывались односельчане. – Лучше парня какого. У ей силенок не хватит шкуры по льду таскать да туши. Парня надо!
Аня с мамой сидели среди односельчан, волновались. Мать рвалась выступить и сказать хоть пару слов, да понимала: бесполезное это занятие. И слушать не станут, знамо дело – мамка за дочку хлопочет. Хуже только будет. Но сказал веское слово дед Илья, уважаемый в деревне человек:
– Я вам так скажу, селяне, эта девка мужика хорошего стоит. Я в прошлом годе сиживал с ей на Никольской тоне, дак знаю. И на веслах гребет в погодушку, и кашеварит не хуже наших женочек. Труженица она, надо брать ее.
Сопротивлялись некоторые. Выступила Калинична, самая напористая деревенская крикунья:
– Ты, Илья, хоть и рыбак самолучший, а не прав ты! Родню свою ташшишь. А другим ведь тоже надо рублик да другой заработать.
Дед Илья был родным дядей Аниной матери, и крыть ему было нечем. Так бы, наверно, и заклевали девочку и не поехала бы она на зверобойку, но слово взял председатель колхоза Майзеров. А его мнение, чего уж там, самое авторитетное.
– Тут надо по-хорошему, по-человечески подойти. Все же знаем, что у Анны нашей Матвеевой год назад похоронка на отца пришла, и она, девочка эта, младших братишек своих вытягивает. Как взрослая женщина работает в колхозе все лето, во все каникулы. Мать у нее с туберкулезом – это всем известно, а Анна всего-то в седьмом классе, вы же знаете. Надо бы помочь семье этой.
Сидящий в президиуме председатель опустил голову, спрятал покрасневшие глаза, помолчал. Потом рывком голову поднял и уже с улыбкой сказал притихшему залу:
– А кроме того, надо бы поддержать будущего нашего зоотехника. Матвеева Анна летом будет поступать в сельхозтехникум по нашей путевке, а потом, значит, к нам и вернется, в наш колхоз.
Все дружно захлопали, и Аню включили в бригаду, которая отправлялась на промысел гренландского тюленя в район Зимнего берега Белого моря.
4
В мурманском порту бригада погрузилась на транспортное судно «Лена». Этот гигантский трофейный корабль на период тюленьей охоты специально переоборудовался для перевозки промысловиков, тюленьего сала, мяса и шкур. Один из трюмов предназначался для жизни в нем людей. Там стояли застеленные койки, тумбочки, столы. Питание в большой кают-компании организовывалось по очереди, побригадно.
Ане на судне понравилось все. После деревенской обыденности, где на море плавают всего лишь карбасы и все давно уже кажется однообразным, здесь была другая жизнь.
На палубе работали матросы. Они перематывали и перекладывали канаты, приводили в порядок корабельный такелаж, шаркали по доскам длинными березовыми голиками, смазывали мазутом черные стальные лебедочные тросы. Аня смотрела и думала: наверно, лебедкам предстоит большая работа, вот о них и заботятся.
Она стояла на палубе, прислонившись к борту. Ей было холодно, потому что корабль шел по морю, а на море всегда ветра. Голова ее была укутана в шерстяной старый, но в общем теплый платок, тельце прикрывал поношенный мамин свитер и видавшая виды мамина же фуфайка. Холодный восточный ветер продувал насквозь всю эту одежду, но Ане совсем не хотелось спускаться в трюм. Ей нравилось разглядывать летящих за кораблем чаек и далекий берег, тянущийся бесконечной неровной полосой за правым бортом. На нем, словно тупые зубья огромного чудища, высились полярные сопки, выкрашенные в белый и коричневый цвет. Между темным берегом и серо-синим морем постоянной белой полосой пролегал прибрежный лед. От него в море отплывали отколовшиеся льдины. Словно белые пароходики, отправившиеся искать приходящую из-за синя моря красную весну. На некоторых таких пароходиках посиживали вальяжные пассажиры – тюлени. Они плыли на льдинах и грели свои толстые бока на солнышке. Они уплывали из надоевшего холода навстречу весне… Ане совсем не хотелось в трюм.
5
– Эй, пассажирка, ты чего тут зябнешь? – окликнул кто-то Аню. – Вот помрешь, тогда будешь знать!
На трапе, ведущем к капитанскому мостику, стоял и улыбался всей своей веснушчатой физиономией какой-то молоденький морячок. Фуражка у него красовалась на голове набекрень, а козырек закрывал правый глаз. Аня сразу решила, что так могут носить фуражки только хулиганы, хвастуны и вообще несерьезные, а может быть, и нахальные люди. И она ответила так, как и должна была ответить скромная деревенская девушка, отличница и комсомолка:
– А вам-то какое до меня дело? Хочу и стою.
Морячок, видно, не знал, что и сказать. Он маленько опешил: только выскочил из каюты и сразу замерз, а тут стоит какая-то ненормальная, видно, что продрогла вся, да еще и хамит.
– Да ты же в самом деле заболеешь. А у тебя работа впереди. Не на курорт ведь отправилась.
Аня понимала, что он прав, что давно пора идти в тепло, но не могла же она вот так сразу, по команде этого хвастунишки, взять и куда-то бежать. Она только фыркнула и отвернулась, стала смотреть на небо и на чаек.
– Ладно, – примирительно произнес морячок, – вижу я, что ты решила закончить свою молодую жизнь самоубийством. Но я лично не считаю, что это правильно. Комсомольцы должны умирать ради чего-то, например за Родину. А просто так нельзя. Комсомольский устав это не разрешает.
Аня еще раз фыркнула и спросила:
– Откуда вы знаете, что я комсомолка?
– Да по тебе сразу видно. Ты же ненормальная. Комсомольцы все такие.
– И вы тоже такой?
– И я такой же.
Он попереминался, поежился и вдруг заявил:
– Я знаешь чего решил?
Аня промолчала. Она не могла и не хотела долго разговаривать с посторонним незнакомым человеком. И какая, в конце концов, разница, чего он там решил?
– Я буду стоять здесь, пока ты не уйдешь с палубы в тепло. Умру вместе с тобой.
И он втянул голову в куртку, как будто и в самом деле приготовился к самому худшему. В глазах его возникла решимость. Хотя даже Аня понимала: шуточная, конечно. Потом он сказал:
– Мне как-то неудобно стоять рядом с тобой одетым, когда ты мерзнешь. Хочешь, я отдам тебе свою куртку? Она теплая.
Быстрым и уверенным движением он сбросил с себя форменную куртку и набросил на Анины плечи.
– Так будет лучше, – добавил он.
Аня не знала, что и сказать, не знала, как реагировать. Все это было впервые… Но парень явно не был бесстыжим нахалом.
– А вообще, – сказал он, – давай знакомиться. Меня зовут Михаил Плотников, я четвертый помощник капитана, штурман.
– Чего-то я сомневаюсь, – призналась Аня. – Такие молодые штурманы разве бывают?
– Ну зачем мне врать? – стал серьезно возражать Михаил. – Семь классов – это четырнадцать лет, затем мореходка три года, штурманский факультет – это семнадцать. Я год как работаю четвертым штурманом, и мне сейчас восемнадцать. Все реально.
В Ане шевельнулось какое-то чувство, похожее на уважение к этому живому веснушчатому парню в лихой фуражке.
– А меня зовут Анна, Аня Матвеева. Я учусь в седьмом классе.
– Наверно, отличница?
– Есть такое дело, но я этим не горжусь, просто так получается.
– А как же, дорогая моя, тебя отпустили на зверобойку? Уроки же идут. Ты что – отпетая прогульщица?
– Ничего, я наверстаю. Меня директор отпустила. Просто у меня в семье очень трудно сейчас. Мама болеет, работать не может.
– А отец на фронте?
– Мой папа погиб год назад на Карельском фронте.
Плотников покачал головой, помолчал. Потом он спустился на палубу, решительно взял Аню за руку и повел по лестнице вверх. Она не понимала, куда и зачем ее ведут, сопротивлялась.
– Слушай, ты, комсомолка, голоднющая вся, замерзла совсем и еще упирается. Давай двигай! Мы тебя хоть отогреем немного.
Он привел ее в командную рубку, где находился капитан и его старший помощник. Там Аню накормили американской тушенкой и напоили чаем с печеньем. Тушенку Аня прежде никогда в жизни не ела, и она показалась девочке невероятно вкусной. Потом Ане дали корабельный бинокль, и она долго разглядывала море, расстелившееся по бескрайним просторам вокруг корабля, небо и облака, летящих над водой чаек, белые льдины на темно-синей и свинцово-серой воде, далекий берег… Близость дальних предметов потрясла Аню, и она все глядела и глядела в прохладные окуляры. А четвертый помощник Плотников стоял рядом и подсказывал, как надо пользоваться оптическим прибором по названию бинокль.
А потом, когда прошли опасное ледяное поле, капитан отдал штурвал старшему помощнику и долго беседовал с Аней о деревне, о колхозе, о поморской жизни. У него самого осталась дочка в Архангельске, он ее редко видел, потому что все время был в море, и, видно, сильно по ней скучал.
Плотников явно не хотел уходить из рубки, и капитан его прогнал. У четвертого помощника было много обязанностей в корабельном хозяйстве.
Аня, разморенная едой, теплом, добрым разговором с капитаном, уставшая от дороги и впечатлений сегодняшнего дня, уснула прямо в кресле. Капитан отнес ее на руках на топчан, стоящий в углу рубки, и накрыл своей шинелью. Так она провела первую свою ночь на зверобойном промысле.
6
Ранним утром следующего дня транспортное судно «Лена», ведомое ледоколом «Капитан Мелехов», преодолело горло Белого моря и вошло в морскую акваторию. Впереди был недолгий путь к лежкам гренландского тюленя, всегда расположенным в одних и тех же местах – напротив Зимнего берега Белого моря. Этот коренной полярный житель – гренландский тюлень – извечно живет в холодных водах северных морей и Ледовитого океана. Но из-за лютых штормов, разбивающих любые льды, там невозможно выращивать детенышей: их убьет океан. Поэтому Белое море, более спокойное и мелкое, загороженное со всех сторон сушей, гренландские тюлени рассматривают в качестве родильного дома для своих детенышей и собираются здесь каждую весну, чтобы продолжить свой род.
В Белом море очень долго не тают ледяные поля. На их кромках, около самой воды, самкам удобно рожать тюленят и нянчить их первое время. Потом тюленята очень быстро растут и становятся самостоятельными. Рядом с самками всегда много взрослых самцов. Они воюют друг с другом и постоянно дерутся. Так создаются лежки – места скопления тюленей. Здесь всегда стоит рев дерущихся бойцов.
Судно «Лена» пришвартовалось прямо к ледяной кромке, к краю огромного ледяного поля, упирающегося дальним своим концом в Зимний берег. Примерно в километре от места швартовки вдоль края льда чернела толстая полоса тюленьей лежки.
Все шесть бригад зверобоев, представителей колхозов всех беломорских берегов, каждая по двенадцать – пятнадцать человек, сошли на лед.
Бригадир коллектива от колхоза «Промысловик» Петр Зосимов по-военному построил своих работников, разделил на группы и проинструктировал. Сержант в отставке, на войне он был тяжело ранен осколками вражеской мины в лицо и в легкое, поэтому говорил плохо, с трудом выговаривал слова, задыхался. Но своим, деревенским, его речь была понятна.
– Задачи у нас простые, – сказал бригадир, – добыть и сдать на транспортное судно как можно больше морского зверя. От этого зависит общий заработок. Устраиваем соревнование: стрелок, занявший первое место, сверх зарплаты получает премию, равную заработку. Кто окажется на последнем месте, тот в следующий сезон на зверобойку не поедет. Всем понятно?
– Поня-ятно, – подтвердили зверобои.
– Имейте также в виду, что среди колхозных бригад организовано социалистическое соревнование. Лучшие бригады будут отмечены грамотами профсоюза области. Это большая честь для нашего колхоза и для нас с вами. Надо бы побороться, товарищи, за эту высокую награду. Согласны, товарищи?
– Со-о-огласны! – прогудела бригада, и все отправились по своим местам.
Работа началась.
7
Стрелки от колхозных бригад заняли выделенные им сектора и пошли вперед к тюленьей лежке. Все они были вооружены трехлинейными винтовками системы Мосина калибра 7,62 миллиметра и тяжелыми дубинами. Приблизившись к лежбищу метров на двести, они сбавили ход, стали ступать медленно, а затем и вовсе пошли внаклонку, крадучись. Двигались так, пока наблюдавшие за ними самцы не стали один за другим скользить по снегу и нырять со льда в море. До стада оставалось 50–60 метров. Стрелки все как один попадали на лед, подползли к ближайшим торосам и, положив на ледяные выступы свои винтовки, открыли по тюленям бешеную стрельбу.
Стреляли не по головам, а по силуэтам. Так надежнее: легче прицеливаться, а разрывная пуля, выпущенная из мосинской трехлинейки и попавшая даже просто в корпус, не оставляет никакому живому существу шансов на выживание.
Отстреляв по двадцать патронов (то есть по четыре обоймы), стрелки поднялись, подхватили винтовки и дубины и побежали к тюленьему стаду. Основная часть ближайших к ним тюленей была неподвижна. Звери лежали, уткнув морды в снег, некоторые валялись на боку, безвольно опустив на живот ласты и откинув назад головы. Часть билась в судорогах, и к ним стрелки не подходили: зачем тратить патроны и силы, если зверь сам скоро подохнет?
Но многие раненые тюлени, разъяренно раскрыв пасти, полные острых зубов, кидались на людей, и таких стрелки убивали в упор из винтовок или глушили дубинами.
Шаг за шагом продвигались стрелки вперед среди тюленьих туш, не оставляя за собой ничего живого. Под ноги им часто попадались тюленьи детеныши – бельки – доверчивые, любознательные существа с белоснежной шкуркой и черными бусинками глаз. Но на этой зверобойной кампании плана по их добыче и сдаче не было, поэтому стрелки не обращали на них внимания.
Лежка гренландского тюленя и широкая, и длинная. Она тянется вдоль морской кромки на километры. И вот группа других стрелков, «отработавших» свою территорию, обходит справа и идет вперед к еще не отстрелянному зверю. И там начинается новая бойня.
Повсюду ходят люди с дубинами и винтовками, и над всем ледяным пространством далеко вширь и высоко в небо разносится предсмертный рев убиваемых животных.
Сразу за стрелками идут и принимаются за свою работу обелевщики – свежеватели тюленьих туш. Каждый подходит к убитому зверю и своим острым ножичком разделяет его на две части: на шкуру с приросшим к ней толстым слоем жира и на мясо. И уж потом в работу включаются волочильщики. Их задача – подтащить мясо и шкуры к месту погрузки на транспортное судно.
8
Аня еще в деревне была назначена волочильщицей. Ей, как и другим, выдали стальные крючья. Здесь в обиходе их называли гаками. Вообще Аня скоро убедилась, что в зверобойном деле много специальных терминов, странных, словно иноземных слов. Здесь тюленьи ласты называют катарами, ледяные торосы именуют ропаками, а стальной трос – это финш. Здесь тюленью тушу называют рауком, ошкуривание зверя – обелевкой, а про роды самки тюленя говорят так: утельга ощенилась. Аня недоумевала: тюленята – это же не щенки, почему тогда «ощенилась»?
Она уже стояла на льду вместе с другими волочильщиками, крутила в руках свой тяжелый гак, примерялась, как станет подцеплять им шкуры убитых тюленей, как будет тащить их по льду. А как же, везде требуется сноровка.
Ее окликнула ледокольная повариха Варвара, с которой они познакомились еще в Мурманске. Оказалось, что та давно работает на судне, знает многих поморских рыбаков и зверобоев. Знала она и отца Анны, который до войны не однажды бывал на тюленьем промысле. Искренне опечалилась, услышав, что хороший человек погиб.
– Анечка, погоди маленько, я тебе сказать хочу, – попросила Варвара и двинулась к ней по трапу.
Подошла без накидки, без телогрейки, в одной кофтенке, мороз ей не мороз. Голова в тоненьком платочке. Отвела за локоток в сторонку.
– Предупредить хочу тебя, девка. Сейчас ты много кровушки увидишь. Сможешь, нет выдержать такое? Дело-то страшенно. Быват, что которы и не выдерживают, назад убегают. Девки-то молоды особенно. Сидят потом в уголке, глаза прячут.
И она, придвинувшись вплотную, испытующе уставилась на Аню.
Аня съежилась, она уже слыхала и в деревне, и на судне о том, что картина будет тяжелая. Но куда ей было деваться? Она приехала на заработки, а деньги – это она хорошо знала сызмальства – никто в карманы просто так не накладывает. Их все тяжким трудом зарабатывают.
– Я постараюсь, – сказала она просто и посмотрела поварихе в глаза. – Мне надо денег домой привезти, у меня семья дома голодает. Куда мне теперь бежать отсюда?
Она пошмыгала носом и как будто даже приободрилась:
– Я, тетя Варя, видала, как овцу соседи резали. Не умерла же со страху и сейчас, наверно, тоже не помру.
– Сравнила тоже, овцу-у, – едко передразнила ее повариха. – Тут не одна овца, там страхи божии что учиняется, по кровушке вышагивать будешь, дева. Видала я ето дело коегодни… Форменны страхи божии.
Варвара резко развернулась, шагнула к ледокольному трапу, остановилась, повернулась опять к Ане со скрещенными на груди руками.
– Жалко мне тебя, Анька. Вот ведь как тебе приходится, сиротинке. Держись уж как-нибудь Христа ради.
Вдруг сгорбившаяся то ли от холода, то ли от жалости, она шла по трапу наверх и что-то вытирала ладонью на своем лице.
9
Увиденное потрясло девочку. И она подумала: это белое поле в огромных кривых пятнах красного цвета, кучи из мяса и желтые пласты снятых шкур, еще дымящихся, – все это будет приходить к ней во сне теперь постоянно, всю жизнь. Хмурые, деловитые лица мужиков, несущих в руках окровавленные ножики, переходящих от туши к туше…
Аня отвернулась от этой чудовищной картины, подошла к ближайшему ледяному ропаку и тяжело на него села, наклонилась. Ее рвало на лед, она никак не могла откашляться.
Подошел бригадир Зосимов, сел рядом, обнял за плечи:
– Некогда нам с тобой рассиживать, Анна, надо план выполнять. Нельзя колхоз подводить.
И заторопился куда-то, ушел.
Анна Матвеева встала и пошла работать. У нее не было возможности опустить руки и уйти куда-нибудь от этого страшного места. Дома ее ждала семья, находящаяся в беде.
10
Любая поморская девочка, привыкшая к тяготам быта, к суровым условиям жизни на Севере, быстро ко всему приноравливается. На Аню обрушилось так много работы, что ей некогда было лить девичьи слезки. Поначалу она боялась оглядываться по сторонам, страшилась наступить ногой на что-нибудь мягкое и скользкое, но жизнь заставила быстро привыкнуть к новой обстановке. Надо было выполнять план!
Работа у Ани была несложная, но тяжелая. Главная хитрость заключалась в том, чтобы среди ропаков и снующих туда-сюда людей выследить, не потерять обелевщика: рядом с ним шкуры и туши, которые надо было подтащить к общим кучам всей бригады, к кромке льда, где стояло судно. Народу много, а искать своего постоянно перемещающегося обелевщика некогда, надо было поторапливаться. Выход нашел бригадир Зосимов. Раздобыли где-то красную материю и нитками закрепили красные полосы на шапках обелевщиков своей бригады. Теперь их было видно издалека, теперь зосимовская бригада напоминала боевой партизанский отряд.
Аня приноровилась работать с обелевщиком Леонидом Петровым. Молодой этот ухватистый парень трудился как заведенный. Со своим шкерочным ножичком подбегал он к только что подстреленному тюленю и свежевал тушу всего за несколько минут. И как будто не мерзли у него руки, не брала его усталость. А лицо Леонида горело под стать красной повязке на шапке – такое же алое. От мороза, от азарта работы и просто от здоровья.
– Аню-ютка! – кричал он всякий раз радостно, когда очередная ноша была готова, и махал обеими руками, и ножик в его правой руке сверкал на солнышке так же радостно.
Видно было, что Аня Матвеева ему нравилась, и она это понимала. Просто понимала, и все. И раньше, и сейчас ей было некогда думать о чем-то другом, кроме как об учебе, младших братьях и о матери, которые нуждались в ее помощи. Да и вообще Леонид уже был женат. Совсем недавно он сыграл свадьбу с хорошей деревенской девушкой Зиной Худяковой. Просто ветер у Леонида в голове, не нагулялся он, вот и все.
Но сейчас была зверобойка, и обелевщик Петров радовался встречам с Аней Матвеевой и учил ее правильно таскать по льду тюленьи туши и шкуры.
– Анечка, крюк надо цеплять сюда. Так волосы на шкуре будут лучше скользить по льду и тебе будет легче ее волочь. Понятно?
– Понятно, понятно, – улыбалась Аня в ответ.
Иногда он распрямлял молодое гибкое тело, весело глядел ей в лицо и сокрушенно выговаривал:
– Вот дурак я, дурак! Рано женился, дурак. Надо было мне тебя маленько подождать!
И неясно было, насколько серьезно Леонид говорит. Аня смеялась в ответ и старалась поскорее уйти подальше от этих шуточек.
11
На второй день зверобойки на свидание с Аней с «Лены» удрал четвертый помощник Плотников. Он подарил ей свои теплые рукавицы, обшитые с внешней стороны брезентом.
– Это тебе от меня на долгую память. Носи на здоровье, чтобы больше не замерзала, – сказал Михаил.
Он был явно рад встрече с Аней. Лицо его в крупных веснушках было слегка обожжено весенним солнышком и крепко разрумянилось.
Аня ему тоже почему-то обрадовалась. И сама не понимала почему. До сих пор она старалась не обращать внимания на мальчишек и взрослых ребят тоже. А тут обрадовалась.
– Можно, я тебе помогу маленько? – спросил он, сверкая глазами и поправляя рукава какой-то задрипанной куртки явно с чужого плеча.
Аня хотела было поинтересоваться, откуда такая странная одежда, но Михаил сам объяснил:
– Это я для маскировки надел, чтобы меня капитан не нашел.
– Можно, конечно можно, – ответила Аня, пряча глаза и слегка отворачиваясь.
Она хотела скрыть от Плотникова свою радостную улыбку и свое смущение. Такие новые для нее…
Потом они вдвоем таскали по льду шкуры, держась за один крюк. И Миша Плотников болтал о чем-то веселом. А Аня ему поддакивала. Уже открыто улыбалась, иногда даже смеялась. Им хорошо работалось вдвоем. Аня в тот день выполнила полторы нормы.
Капитан судна тем временем потерял своего четвертого помощника, но быстро нашел, догадавшись, где он может быть. Капитан взял медный свой мегафон и гаркнул в него в адрес Плотникова такие нужные слова, что того как ветром сдуло из зосимовской бригады. Но, убегая, он все же успел попросить Аню выйти вечером на палубу.
И она вышла. И они опять пили с ним чай в кают-компании. И опять долго проболтали.
А когда прощались и стояли на палубе, Аня вдыхала всей грудью морозный морской воздух, вглядывалась в темное пространство ледяного поля и невольно думала о том, что в этой холодной темени на снегу ползают беззащитные, одинокие тюленьи детеныши, плачут, как щенята, и разыскивают своих матерей. И не могут найти, потому что матерей у них отняли люди.
Такие мысли терзали ее сердце, и она, как и эти маленькие тюленята, была беззащитна перед своими думами, ведь все это было правдой. Но ей некуда было бежать от этого ледяного поля и от своих мыслей тоже.
Однако теперь, когда Аня видела Мишу Плотникова, когда разговаривала с ним, в душе ее вдруг оживал и начинал шевелиться теплый комочек, который стал постоянно ее согревать. И она стала думать о нем и заботиться, чтобы он не остыл, а чтобы жил в ней, в Ане, всегда жил.
12
Трагедия самки гренландского тюленя, утельги, заключается в том, что она не может бросить своего детеныша. Даже когда ей самой грозит смертельная опасность.
Если на ее маленькое дите посягает посторонний тюлень (неважно, самка это или самец), она с лютым ревом бросается на обидчика и терзает его острыми зубами, пока тот не сдастся, не отступит.
Когда детенышу или ей самой угрожает человек, утельга до последней минуты будет защищать себя и свое чадо, но не отступит, не убежит к спасительной морской кромке. Самка гренландского тюленя – раба и жертва материнского инстинкта, который люди называют материнской любовью.
На этом и основан промысел морского зверя на тюленьих лежках. В то время как самец при первых выстрелах промысловиков бросает своих самок и детенышей и убегает со льда в море, утельга не может покинуть своего ребенка. Она остается с ним рядом до конца, и поэтому она легкая добыча.
Поэтому среди убитых на промыслах гренландских тюленей практически нет самцов. Это все утельги.
Мясо и сало их спасли в военное время от голодной смерти города Архангельск, Северо-двинск и во многом блокадный Ленинград. Тот памятник в центре Архангельска стоит не зря.
Это памятник Утельге.
Это памятник всем тюленьим матерям, погибшим за то, чтобы жили люди. Их были многие сотни тысяч.
Я прошу горожан приходить к памятнику и возлагать к нему цветы.
Утельга это заслужила. Она совершила подвиг материнской верности.
13
Работа на льду продолжалась четверо суток. Это был срок фрахтовки поморскими колхозами транспорта «Лена» и ледокола «Капитан Мелехов». На больший срок эти суда не могли оставаться в распоряжении колхозов. У них было еще много других задач в акватории северных морей.
Вот и завершился последний рабочий день. Наступил последний вечер зверобойного промысла. Началась погрузка на суда использовавшегося оборудования, саней, винтовок, топоров, веревок. Стояла суета, которая вечно бывает перед отправкой в дорогу.
Аня проверила все и свое, и чужое, она стояла на льду возле трапа, глядела на снующих туда-сюда людей, на огромный корабль. Была тяжелая работа, но уезжать не хотелось. Здесь останутся ее переживания, ее успехи в работе, первое в жизни зарождающееся серьезное чувство…
У каждого члена бригады было плановое задание. Свое Аня даже перевыполнила. Не подвела никого: ни себя, ни бригаду, ни колхоз. Этой осенью ей надо будет уезжать в город на учебу, и теперь Аня знала, что заработала достаточно денег, чтобы купить для себя обновы, что в новой одежде она не будет выглядеть хуже других и что теперь можно будет приобрести новые обувки для братишек, а то ходят в таком рванье… Не зря она съездила на эту зверобойку.
| Далее