Всю ночь накануне суеверной мнительной Пальме снились до безобразия нелепые и откровенно издевательские сны. То она готовилась к торжественному, с обильным застольем празднику, суетилась и волновалась, и чистила на кухне картошку, а картошка оказывалась вдруг живая, вскрикивала, плакала и прыгала из рук на пол. То совершенно неожиданно видела себя на берегу Горячки с длиннющим бамбуковым удилищем и хотя абсолютно твердо знала, что никакая рыба у нее ни за что не клюнет, однако ж смачно поплевывала на червяка и упрямо забрасывала леску к торчащей из воды траве. В промежутках были летящие клином над городом, как печальные журавли, автобусы, злая очередь за маслом в магазине "Юбилейный"; и паршивый, с блохами редактор многотиражки Подтележников, отзывавшийся почему-то на кличку "Кузя", который то убегал, то возвращался.
Под утро ей приснился тягостный и тоскливый сон, будто она в редакционном кабинете, при закрытых шторах, за своим обширным столом играет в карты, в дурака, с собственным мужем и кроме того, с Безушко и Мудрым. И хоть денег нет, но ставки до невероятности высокие, а ей, как назло, отчаянно не везет. И она вначале с изумительной легкостью проигрывает Новолипецкий горно-металлургический комбинат, потом завод тяжелого машиностроения где-то в Средней Азии, а потом и Братскую ГЭС. И эту Братскую ГЭС со всеми ее турбинами было отчего-то особенно жалко. Потом карты пошли, козыри не умещались в руках, толстые короли приятельски кивали ей бородами, и она отыграла и то, и другое и выиграла даже впридачу Проект постановления о поправках к Закону о печати, но успокоения не наступило, поскольку в душе росла неосознанная и непонятная тревога. И Мудрый в открытую жульничал, и Безушко как-то очень многозначительно и недобро усмехался, заходя с бубен. И только муж был беззаботен и весел, как разрисованный пряник, егозил и подпрыгивал и, шлепая в очередь картой, радостно кричал:
– А мы тузом! А мы вальтом!...
Пальма проснулась совершенно разбитая, с ужасной головной болью и долго гадала, что бы значил столь странный сон. Одно было ясно, что связан он с сессией, но вот к худу или к добру? Вот если бы ей привиделась стрижка...
На прошлой неделе приснилось, что она стрижет Тонкобрюхова, и в тот же день, в подъезде, она нашла три рубля!
Однако сон растолковать не удалось. Пришлось подряд принять две таблетки цитрамона и просить дочку разогреть и приготовить завтрак.За завтраком она без всякого интереса, морщась и вздыхая, съела две тарелки борща, два яичка вкрутую, выпила две чашки кофе и стала собираться на работу. Она долго сидела перед зеркалом, смотрела на свое сорокатрехлетнее, плоское, увядшее лицо с обилием прыщиков и думала, что устала она от всякой борьбы, будь она проклята, и что старость – вот она, уже не за горами.
Потом она, сделав усилие, встряхнулась, пошлепала себя по щекам и, ожившая, позвонила Эдику, сказала, что задержится, зайдет в поликлинику. После такого невинного обмана и утихшей, наконец-то, головной боли она окончательно повеселела и, воспрянув, азартно, долго и многословно поучала мужа, втолковывая, в каком направлении им сегодня следует гнуть свою линию. Затем, сунув под мышку лжекрокодиловую сумочку, она, исполненная задора, отправилась в редакцию...
Уже с утра в редакции чувствовалось то исключительно особое напряжение, что бывает лишь накануне грандиозных потрясений. В воздухе носилось и потрескивало электричество, и любая мелочь могла послужить толчком для громового разряда. Последний раз, если вспомнить, нечто подобное имело место года два назад, когда Утюгова получила квартиру. Тогда вот точно так же творческий коллектив могуче напрягся, а потом переругался в пух и прах: почему ей, а не кому другому?
Во всех редакционных кабинетах, кроме, пожалуй, бухгалтерии – там какая бы власть ни была, а знай свое дело: скандаль с посетителями, сплетничай да деньги считай – судачили и рядили о вероятном исходе сессии.
До чудовищных пределов напрягая аналитические способности, прикидывали и так, и этак и, случалось, дружно сходились к определенному мнению, что, дескать, да, оно, конечно, от садоводов нам не уйти и что уж теперь ничего не попишешь – и вдруг у кого-нибудь внезапно возникали сильные сомнения, и все тоже опять начинали сильно сомневаться. И вот в эту подогретую, взбудораженную атмосферу, как щука в воду, сразу же врезалась опоздавшая Пальма и стала будоражить ее еще больше. Первым результатом этого будоражанья стало то, что даже Элеонора (которая до сих пор постоянно подчеркивала, что ей, по меньшей мере, все до лампочки, и она с кем угодно сработается) и она сегодня высказалась вполне определенно:
– В самом деле – смешно включать садоводов в число учредителей! А почему бы тогда ветеринаров или пожарников не включить?
– И включат, погоди, еще включат! – грозно предрекала подлая Пальма.
Всех волновало одно: ну что рабочий комитет, ну как он – будет за нас воевать или нет?
А несостоявшаяся представительница сексуальных меньшинств продолжала летать из одной двери в другую:
– Ага! Помощи от рабочего комитета ждете? Да я бы на их месте после статьи Сударушкиной пальцем о палец для газеты не ударила б!
Антонина сидела, как легонько прибитая, и ни в какие разговоры не вмешивалась. И на воинственно спикировавшую Пальму почти не посмотрела. Пожалуй, действительно, не совсем кстати пришлась эта публикация. Но, опять же, Тонкобрюхов прямо намекнул...
Сам Максим Евсеич никуда не выходил, ни с кем не общался, даже телефонный шнур выдернул из розетки. Перед мысленным взором, как на весах, болтались шансы Безушко и Мудрого. Ну? Чьи перетянут?
Максим Евсеич напрягался, сосредотачивался, нервничал, но – наглядности не хватало. От отчаянья он даже пустился на хитрость: как танцор фольклорного ансамбля, быстро похлопал себя по бокам и вытащил из разных карманов два платочка. Максим Евсеич положил их перед собой и тщательно разгладил. Один платочек был застиранным, с полинялым рисунком и следами недавних употреблений. Другой поярче и поновее.
Объективно если подходить, то Мудрый со своей командой половчей, поискушенней будет. Максим Евсеич вперил взгляд в новый платочек. А рабочий комитет с Безушко – слабее. Он взглянул на платочек линялый, ожидал подсказки и какой-никакой ясности. Однако ясности – хоть разбейся! – как раз и не появилось. Нигде и ни в чем не было ясности!
Оглянуться если – вся прошлая сессия была посвящена включению Капитолины в число учредителей, что казалось делом абсолютно решенным. Но ведь сумел Безушко опрокинуть расчеты Мудрого, сыграл на самолюбии депутатском, и садоводы остались с носом. Вот тебе и Безушко! Вот тебе и перечница старая!
Максим Евсеич рассовал платочки по карманам.
Господи, что за время такое? Прежде любая ситуация проглядывалась аж на двадцать пять ходов вперед и заранее все было известно. Резолюции готовились за неделю до начала сессий и потом даже подрабатывать не приходилось. Кто "за"? Единогласно! Эх, золотая пора, души очарованье! Даже не верится. Вспомнишь – плакать хочется. Н-да... Безушко в данный момент, пожалуй, посильнее Мудрого. Ведь депутаты две недели назад приняли решение? Приняли! А отменять его – значит, опозориться перед всем Асинском. Нет, не пойдут они на это.
………………………………
Эдик вздохнул и поднял нежные коровьи глаза от созерцания собственных ногтей на грудастую воительницу.
– А все-таки как вы думаете – навяжут нам садоводов или не навяжут?
– Как я думаю – я тебе завтра скажу...
Итак, сессия...
Еще недавно от одного лишь этого слова тянуло такой тягомотной, такой невыразимо сухой казенщиной и рутиной, что у прежних депутатов скулы выворачивало от зевоты. И действительно, ну что такое была сессия асинского городского Совета еще каких-нибудь несколько лет назад? А? Тихое, спокойное место с туповато и мирно дремлющими в зале и скучающими в президиуме. Отбывание на сессии воспринималось как постылая и нудная, хотя и неизбежная государственная повинность. Это была странная взрослая игра, которую понимающие люди молчаливо договаривались или, точнее, как бы договаривались играть всерьез. О чем там толковали на этих ассамблеях, что решали – кого это трогало. И сам, томясь за столом с красным сукном, Яков Ярославович поневоле наблюдал: сидят с замороженными лицами, поглядывают на часы. У него иногда возникала дерзкая, прямо-таки хулиганская мысль – поднять каждого и спросить: о чем шла речь пять или десять минут назад? Яков Ярославович готов был на чем угодно поклясться, что мало бы кто ответил.
Но это – раньше!
Теперь не то. Теперь каждая сессия – это черт знает что! Это стенка на стенку, это какая-то харчевня, где любой запросто может с потрохами сожрать любого (и даже целую группу депутатов!) и тут же попасть на съедение сам, это необыкновенное и яростное кипение подлых и высоких страстей. Бывали моменты – такое в зале творилось!
О, нынешние сессии многого, очень многого стоят! Не случайно сегодняшняя будет транслироваться на весь город и тысячи, а, может, и десятки тысяч асинцев – и, в первую очередь, те, кто на пенсии, и даже те, кто в это время не на работе – облепят приемники и будут жадно слушать, комментировать и обмозговывать выступления, а прежде всего – азартно болеть за своих. Жалко, нет в Асинске собственного телевидения, только радио. Сколького еще не видят глаза!
Депутаты сейчас появляются в Доме Советов не в последний момент, как прежде, а прибегают минут за двадцать-тридцать до начала.
……………….
"Постойте! – завопил бы оказавшийся здесь депутат прежних созывов. – Что у вас здесь такое творится, а?!"
А то и творится, что начиная с прошлого года, а, точнее, с июльской забастовки, политическая жизнь в Асинске приобрела внезапную, доселе неведомую прелесть и остроту. Не случайно во время весенних выборов в местный Совет кандидатов в народные избранники оказалось в шесть раз больше, чем депутатских мандатов. В общем, захлестнула Асинск волна высокой политики.
Нет, вряд ли бы тот, прежний избранник что-либо понял. И потому не станем больше тревожить его тень...
Сегодняшний день, четверг, обещал быть также безумно, захватывающе интересным.
Депутаты, стоящие на платформе рабочего комитета, начали подтягиваться к половине десятого. День, как и предыдущие, обещал зной и духоту, и прибывающие, собравшись в кружок, курили на лестнице Дома Советов. Здесь, хоть нет-нет, да налетал ветерок, все не так душно. А потом, честно сказать, в здании, набитом официальными людьми, и Фейфер, и Щучкин с белым пластырем на лбу ощущали себя весьма неуютно. Кроме них маячили в этой группе уже знакомые Петрушин и Камнебабов, однако Аркадия Ильича не было. Поэтому говорили не о предстоящей сессии – что толку, и так до этого уже и собирались, и перезванивались – а совершенно о постороннем, мелком и незначительном.
– "Беломор"-то еще ничего. А я вот "Приму" взял – плесенью воняет.
С края кружка временами раздавались сдержанные хохотки Нонны Бобылевой – Щучкин ей анекдоты рассказывал.
Минут через десять стали прибывать депутаты-руководители предприятий, у которых всегда находились дела в исполкоме и которые, пользуясь случаем, старались их попутно решить.
Еще минут через пять из партийного дома, из-под низкого козырька над дверью, резво выскочили депутаты-работники горкома. Маленькой, но монолитной группкой они наискосок рысью пересекли дорогу и решительно вознеслись по лестнице. Наверху, возле двери, они подчеркнуто сдержанно поздоровались с курящими и, набычив головы, нырнули в здание.
Вслед за ними почти одновременно подошли и все остальные, у кого была своя собственная ни на что не похожая платформа, опиравшаяся на острое классовое или политическое чутье, или такая платформа, что они и сами не знали, куда она их увезет, или даже вовсе никакой платформы не было, короче: депутаты-пенсионеры, депутаты-врачи, депутаты-учителя.
И, наконец, последним, еще минут через пять, на новеньком своем "москвиче" подъехал и ткнулся в рядок уже стоявших машин Аркадий Ильич Безушко. По-молодому быстро поднявшись по лестнице, он с ходу вклинился в кружок единоверцев и, поочередно подавая ладонь одному-другому, заговорил:
– Здравствуй. А чего здесь стоим? Здравствуй. А чего внутрь не проходим? Здравствуй! Здравствуй. Уже пора начинать.
И все зашевелились, посунулись к урне, бросая окурки, и затем – к двери.
Но прежде, чем войти внутрь, Безушко предупредил напоследок:
– Не забудьте: держаться всем вместе, никакой самодеятельности.
Это значило: "делай, как я".
Просторный зал заседаний Дома Советов помещался на самом верху, на четвертом этаже. В фойе перед залом уже вовсю шла регистрация. В тесном пространстве стоял ровный гул голосов.
Отметившиеся, кто группами, кто поодиночке ожидали начала. Появились Эдик с Антониной. Антонина, поймав пару недобрых взглядов и стараясь быть меньше заметной, сразу поторопилась в зал, а Эдик отыскал Безушко, нахально выдернул его из кружка депутатов и нетерпеливо спросил:
– Ну как?
– Пока все как надо, трансляция на город будет, уже проверили, – многозначительно ответил Аркадий Ильич, – вот только Георгия Федорыча не вижу. Не заболел, часом?
Он пытливо взглянул на Эдика.
– Да нет, Пальмира Ивановна ничего не говорила, – неприятно удивился Эдик. Отсутствие Стрюка сильно ослабляло позиции безушковской команды.
– Вот так и надейся на интеллигенцию, – пошутил Безушко, горько усмехнувшись. Хотя сам он когда-то окончил институт, почитывал художественные книжки и всю жизнь проработал инженером, но теперь старался держаться подальше от этого сомнительного сословия. А злился потому, что ценил схватчивость Стрюка и на сессиях усаживал рядом с собой – тот по ходу нередко и дельно подсказывал.
В этот момент, легок на помине, возник и сам Георгий Федорович Стрюк, маленький сухонький человечек, необыкновенно подвижный, с маленькой головой в металлических очочках и с поразительно большой лысиной, которая разъезжалась, как баян, от уха до уха.
– Тогда, кажется, наши все, – облегченно выдохнул Безушко и, громче, – Георгий Федорович, зарегистрируйтесь, сейчас начнется!
Депутаты потянулись к дверям.
Через минуту-две зал заседаний был уже на три четверти полон. От повсеместных негромких голосов здесь также установился гул, гул трудового улья, но он скрадывался большим объемом помещения.
Эдик, свято выполняя пальмину инструкцию "поговорить с депутатами", немного задержался. И беглого взгляда было достаточно, чтобы определить, что депутаты располагались не как попало, а в строгой зависимости от склонностей и убеждений. Слева, если смотреть от дверей в сторону сцены, сидели те, кто придерживался платформы рабочего комитета. Костяк означенных депутатов составляли, разумеется, рабочие – шахтеры, металлисты, стекловары. То тут, то там, словно наседка над собранными в кучу цыплятами, мелькала в проходе квадратная голова Безушко. Аркадий Ильич бегал от ряда к ряду, о чем-то вполголоса увещевая отдельных бойцов своей команды.
Центр по составу являл более пестрое зрелище. Здесь находились врачи, учителя, несколько рабочих и инженеров, словом, те, кто был сам по себе. Многое в решениях сессии зависело от того, какой край больше голосов перетащит из центра на свою сторону. Правое крыло занимали, в основном, избранники с положением – руководители предприятий, партийно-профсоюзные работники, а также разнообразные пенсионеры, насквозь пронизанные убеждением, что ну-ка на хер эту американскую демократию – своим умом жить надо, как раньше жили!, и отчаянно желающие твердой руки и крепкого порядка. Здесь сыпалась труха и лязгало, и громыхало железо.
Разброс взглядов и позиций был, как видим, достаточно широк и причудлив.
Сзади, "на галерке", располагались приглашенные – заведующие исполкомовскими отделами и те, кого специально вызывали на сессию по тому или иному вопросу для разъяснений и консультаций, всего человек двадцать. Сидели они плотной группкой за спинами депутатов правого крыла. Здесь же была и Капитолина.
А вот слева, за спинами депутатов-безушковцев, устроились только Сенокосов из "Независимой", с крайне сосредоточенным лицом и отсутствующими глазами, и дальше, еще через три незанятых ряда, с краю – Антонина. Туда, оценив диспозицию, и устремился Эдик. Эти трое, в стороне от всех, смотрелись нагло и вызывающе и справа, из исполкомовской кучи, время от времени их забрасывали косыми недружественными взглядами.
Ну и пусть.
Поразительно, но чем меньше времени оставалось до начала заседания, тем спокойнее и хладнокровнее был Эдик. Вернее даже так: не спокойнее, а просто мысли его переключились совершенно в другом направлении. Рядом сидела Антонина, и это сейчас сделалось куда как более важно.
В самом деле – уж кто-кто, а он-то отлично понимал, что тот недавний треп в ее кабинете, который так хамски и варварски прервал Лошадь, не прошел бесследно.
Неожиданно внимание Эдика привлек один из депутатов, сбоку от директоров и партийцев.
– Посмотри вон на того деда с мохнатыми ушами. Любопытный экземпляр!
– Что?
– Посмотри на деда, вон, сюда обернулся, как будто носом долбануть хочет.
– А-а... Похоже. Это Банзаев, бывший начальник цеха на металлическом. Председательствует в совете ветеранов. Поганенький человечек...
Словно почувствовав, что говорят о нем, Банзаев решил приосаниться – шевельнул плечами, желая расправить их, и горделиво вздернул голову. "Нет, приятель, не получится, – злорадно наблюдал Эдик. – Все закостенело, вплоть до мозгов. А спина-то, спина какая! Прямо чудная спина!..." Если утверждают, что есть спины как бы ждущие выстрела, то, несомненно, есть спины как бы расстреливающие. Банзаевская спина была из последних. Между оттопыренными лопатками угадывалось что-то угрожающее, наподобие прицела. Ладно, Банзаев, стреляй. Стреляй хоть одиночными, хоть очередями, а нам есть чем заняться! Своим влечением, например...
Что ж сейчас, милая Тонечка, происходит в твоей головке? Эдик покосился направо, откровенно и нагловато изучая. А ведь она рассеяна. Тоже о чем-то думает напряженно. И взгляд на него, Эдуарда Евгеньича, испытывающий, выжидательный. Черт! Может, только мерещится? Да нет, непохоже. Вот до руки дотронулся, и вздрогнула. Э, да это надо обмыслить основательно!
………………………..
Кто-то из рядом сидящих толкнул Стрюка, тот обернулся и Пальма бодро ему помахала ладошкой. Георгий Федорович подмигнул в ответ, дескать – все нормально!
И тут же возник Лошадь.
Вошел в зал и остановился, вертя узкой головой, словно принюхиваясь. Раздиравшие с утра сомнения так и не покинули Максима Евсеича, отчего лицо его сделалось вконец измученным, словно покрытым волнистой рябью. Получалось по многочисленным, до головной боли раскладкам, что Безушко сегодня сильнее, но сильней ненамного. И редактору потому страстно хотелось занять положение нейтральное, сесть вот тут, за спинами центра, чтобы понятно было: он желает успеха всем – и вашим, и нашим. Однако места позади центра пустовали, и торчать одному было бы до неприличия смешно и нелепо. Даже здесь, даже здесь! приходилось выбирать: либо вправо к исполкомовцам, либо влево к двум бесстыже расположившимся журналистам – наглецы, не могли устроиться вместе со всеми.
В итоге Максим Евсеич принял мудрое решение. Поскольку справа на него многие обернулись, он приветливо закивал головой, здороваясь.
Капитолина позвала:
– Максим Евсеич, идите сюда!
Лошадь осклабился, щедро показав великолепные верхние зубы, и с подчеркнутым сожалением развел руками – рад бы, да нехорошо, мол, оставлять своих. Капитолина выразительно скривилась и, качнувшись в сторону, заговорила с соседкой. И в глазах остальных Тонкобрюхов прочел одинаковое: а-а, и ты туда же, ну-ну... Вот так, чувствуя спиной уничижительные и сверлящие взгляды и накаляясь от ярости, он и проследовал к местам, где сидели Эдик с Антониной. Проследовал с горячим желанием немедленно намылить обоим шеи. Однако подошел и лишь выдавил сквозь зубы:
– Подвиньтесь!
Двое голубков зашевелились, поднялись и уступили место с краю. Устроившись рядом с Антониной, редактор первым делом спросил у Эдика – внутри все кипело и клокотало – враждебно и раздраженно спросил:
– Ты почему здесь? Тебе что – делать больше нечего?
Но в этой откровенной враждебности – от неуверенности, от растерянности ли – была чуть заметная трещинка, и Эдик ее моментально ощутил и злорадно выдал:
– А где мне быть, как не здесь?
И Лошадь смолчал. Проглотил. По крайней мере, до завтрашнего дня. А Эдик думал о другом: господи, и опять Лошадь! Топал бы к исполкомовцам, нет же – сюда его принесло. Впрочем, фиг с ним, с Лошадью...
Да. Пикантненькая ситуация. Похоже, наклевывается увлекательное приключеньице. А пикантность в том, что Антонина – баба умная. Ну – не явная идиотка, во всяком случае. Эдик вспомнил разом свои пестрые мимолетные связи. Вспомнил девочек с кукольными личиками (как их там звали?), очень смышленых и грамотных после выключения света. Но когда наставала пора вновь включать свет – это всё: говорить с ними было ну абсолютно, ну совершенно не о чем.
……………….
Антонина – другое дело. С ней-то как раз при свете интересней. Эта понимает с полуслова. Ей не надо разжевывать, и туповатых глаз у нее не увидишь. Старше его? Ну так что же... Нет, не надо медлить. Женщину нельзя интриговать и бросать, когда она размягчается. Второй раз не увлечешь – не простит... Лошадь, подлец, путается тут...
...Гул голосов не уменьшался, не нарастал, однако стало в нем проявляться и нетерпение: чего ж не начинаем? И все чаще депутаты поглядывали на сцену. А что там на сцене – два обыкновенных канцелярских стола, сдвинутые в ряд и покрытые зеленым выцветшим сукном, да слева, ближе к краю, трибуна. Да два микрофона, один на столе, другой на трибуне. Да еще два в зале, по одному в каждом проходе, для выступлений с мест. Еще на сцене было четыре стула, а больше ничего не было.
В десять пятнадцать за столом появились председатель и секретарь – Елизавета Павловна Габриель, женщина рыжая, плечистая и сутулая. Эдикова тетка. Гул в зале несколько поубавился, те, кто сидели спиной к сцене, стали поворачиваться.
Прежде всего председатель и секретарь раскрыли добротные папки из натурального коричневого кожезаменителя, вынули по нескольку листочков и уткнулись в них, перекладывая, как карты в пасьянсе, листок туда, пару листков сюда – все в нужном порядке, и негромко при этом разговаривая.
Так прошло еще минуты три, после чего Яков Ярославович поднял голову и оглядел собравшихся. Однако полной тишины не наступило и на этот раз. Тогда он легонечко постучал пальцем по микрофону.
– Тише, товарищи. Начинаем работать...
Последние голоса умолкли и все внимание обратилось на сцену. Но теперь отвлекся уже сам председатель. Склонив голову вниз и вбок, он вполголоса спросил:
– Как у нас – трансляция на город идет?
Длинноносый парень в очках, сидящий на отдельном стуле у стены – он отвечал за аппаратуру, утвердительно кивнул.
– Хорошо. Тогда приступаем. Сегодня у нас очередная сессия городского Совета, пятая по счету. Из 148 депутатов, – он подхватил верхнюю бумажку, – присутствует 134. Двое находятся в командировке, трое на больничном, еще пятеро в отпуске – выехали из города, остальные отсутствуют по неизвестным причинам. Есть предложение открыть сессию.
Словно сабли из ножен взметнулись вверх руки.
– Единогласно.
Председатель со значением глянул вниз и вбок и длинноносый вскочил, склонился над магнитофоном.
После недолгой паузы в двух старых огромных висящих по бокам сцены динамиках раздался треск, как будто внутри начали рвать газеты, и затем мощно грянул гимн. И депутаты, и приглашенные задвигались, заподнимались, и только тут все обратили внимание на трехцветное знамя, стоящее в глубине сцены слева за трибуной.
С последним аккордом Председатель сказал: "Прошу садиться," – и все опять сели, захлопав сиденьями.
– Предлагается такая повестка дня, – Мудрый придвинул другой листочек. – Первый вопрос: о признании депутатских полномочий вновь избранного депутата. Второй – информация начальников орсов о работе по заключению договоров на поставки товаров в город. Третий – о газете "Вперед, к свершениям!" Далее – информация о работе по обращению врачей города к нынешней сессии городского Совета...
...Эдик, отключаясь, прикрыл глаза. Значит так. У кого же хата сейчас свободная? У Витали Запарина? Но тот напьется, свернется, как змеюка, на крылечке и через каждые десять минут примется барабанить в окно. Все испохабит. Было однажды. У кого еще? Только у Мишки. Он неделю в первую, неделю во вторую. Но этот подлец ключа не даст. Эдик уже уламывал раза два. А у него бы удобно было. У Мишки порядок всегда, не то, что у Запарина, а потом – в центре города, рядом... Эдик локтем чувствовал теплый локоть Антонины, это заставляло мозги двигаться быстрее... У кого, у кого? Вовчик с Машкой – сегодня вечером Эдик как раз идет к Машке на день рождения – собираются махнуть к морю. Но и тут незадача: Машка дружит с Мариной, черта с два у Машки ключ выманишь. Да еще и Марине наябедничает, а это вовсе ни к чему... Остается все-таки Мишка. Да, Мишка, Мишка-упрямец. Чем же его зацепить? Может, брелок найти, какого нет в мишкиной коллекции? А? Это шанс!... Эдик встрепенулся и едва не выронил блокнот из рук. Антонина усмехнулась: уснул, что ли? Не усмехайся, лапушка, ведь о нас же с тобой забочусь.
Да-да, так и надо сделать! Придется, правда, у знакомых поспрашивать, в магазинах хрен что достанешь. Перед новым брелком Мишка не устоит. А дальше просто, как утюг. Эдик скажет: Тонечка, у меня сегодня волнующее событие. Представь себе, я появился в редакции ровно пятьсот двадцать три дня назад (что она – пересчитывать будет?) и ровно столько дней с того момента, как я впервые увидел тебя. Я предлагаю сегодня вечером отметить наш юбилей. Я очень хочу немножко потанцевать с тобой и послушать музыку (благовидный предлог), я очень хочу с тобой потанцевать (абсолютно благовидный предлог и его надо будет повторить дважды), а у моего друга есть обалденные записи – старинные танго с легкой примесью светлой печали. К глубокому несчастью, сам друг вчера уехал в командировку на Таймыр и не в силах составить нам компанию. Я не могу встречать юбилеи один, они исторгают из меня невыразимую грусть и слезы. И если ты согласишься, если ты не откажешься провести всего часок со мной, это будет просто здорово, я буду в полном восторге...
…………………….
...А потом будет вечер и теплое, интимное, с намекающими пришептываниями певички танго и плавное круженье под него. И легкие прижимания вначале, и все более жадные и нетерпеливые затем. И он найдет ее губы и она слабо попросит: "Не надо...", и не отстранится при этом. И будет долгий, страстный, упоительный поцелуй. И она, безвольная в первые мгновения, начнет отзываться его губам сперва робко, а потом увлекаясь и теряя голову. И вот тут правая рука Эдика скользнет под кофточку и примется мягко и быстро поглаживать спину. А потом и другая рука. А потом он не сильно, но уверенно потащит кофточку вверх. И опять она слабо поросит: "Не надо...", но он утопит ее губы в новом жарком поцелуе. И вот уже кофточка над головой и отброшена в сторону. Целуя, целуя без перерыва, Эдик на спине у нее нащупает крючочки-петельки лифчика и быстро справится с ними. Лифчик – в сторону. И она безвольно скажет: "Ну что ты делаешь..." И тут – где он, замок юбки? – вот он, сбоку. Замок – вниз и уже без поцелуев юбку через голову. И – опять к себе и, целуя и поглаживая, спустить трусики с попы. Затем быстро встать на колени, не отрывая глаз от вожделенного пушка между полными ногами внизу живота, спустить трусики на лодыжки. И она переступит ногами, как Афродита, выходящая из пены, и, обнаженная, станет просто Женщиной. Женщиной, желающей не просто мужчину, а его, Эдика. И – скорее – все, все с себя. И шагнуть ей навстречу. И привычно скрипнет мишкин диван, повидавший многое на своем веку. И гроздья поцелуев на губах, на шее, на груди. И она, глядя на него затуманенным взором, попросит в последний раз: "Подожди, я сейчас, в ванну..." Зашумит из крана вода, послышится приглушенный плеск, и через минуту она появится нагая и свежая. И Эдик сходит в ту же ванну, а когда вернется, она будет лежать, укрытая до подбородка простыней. И он подойдет, не скрываясь, с оттопыренным и звенящим от жаркого, нетерпеливого желания своим бойцом и откинет в сторону простыню.
……………….
И Асинск взорвется в безудержном ликовании!!
–...Вот такая у нас сегодня повестка дня, вы уже ознакомлены с нею. Круг вопросов изрядный и чтобы их рассмотреть, надо конструктивно и динамично, с полной ответственностью...
Уффф!! Эдик словно вынырнул с запредельной глубины. Кровь, как сумасшедшая, билась в висках. Джинсы внизу живота стали до отвращения тесными. Он искоса взглянул на Антонину – заметила что-нибудь, нет? Похоже, нет. Склонилась и уже бойко выводит что-то в блокнотике.
Внезапно Эдик развеселился. В самом деле: мысленно уже раздел женщину и все такое, а она, ни о чем не подозревая, сидит себе рядышком и пишет.
– Не мешай, – строго шепнула Антонина.
Ну – не мешать, так не мешать. Ладно, послушаем, что здесь происходит...
–...Будут ли замечания, дополнения к повестке? – Председатель внимательно оглядел зал.
Тотчас в левом крыле поднялась рука. И все моментально уставились на эту руку.
Неприятное предчувствие кольнуло Якова Ярославовича: вот оно, начинается! Хотя, может быть, это так, разминка еще? Безушко – а ведь именно он тянет сейчас руку – выдающийся мастер мелких замечаний по основным вопросам. Яков Ярославович поморщился:
– Пожалуйста, Аркадий Ильич...
Безушко, который до последней минуты перед началом сессии сновал по
проходам, каким-то образом вдруг оказался в середине ряда. Поднявшись, он долго пробирался к краю. Правое крыло следило за ним настороженно и с опаской. Некоторые прямо глаз с него не спускали, будто ждали, что он изловчится и незаметно подложит им кнопки под задницы.
Наконец Аркадий Ильич подошел к микрофону, помял губами рыхлый воздух и медленно, с паузами заговорил:
– Депутат Безушко, тридцать второй избирательный округ... Я хочу изложить позицию депутатов, стоящих на платформе рабочего комитета. Как вы помните, предыдущая сессия была посвящена вопросу об учредительстве газеты "Вперед, к свершениям!". Тогда мы с вами приняли постановление, что учредителей должно быть два: городской Совет и коллектив редакции. Однако вопреки нашему с вами решению исполком зарегистрировал тройное учредительство – городского Совета, коллектива редакции и общества садоводов, тем самым проявив полное неподчинение воле депутатов. Мы расцениваем это как прямой и наглый вызов. Чего стоят тогда все наши с вами решения, если они не обязательны к исполнению? Поэтому мы считаем, что первым вопросом сегодня надо рассмотреть вопрос о незаконной регистрации. Это будет правильно. Надо отменить решение исполкома, разобраться, почему так произошло, наказать виновных, а уж потом двигаться дальше...
Сказав это, Безушко повернулся и отправился на место. Он еще не успел закончить, как в зале тут же поднялся азартный гвалт. Кричали справа и – немножко в центре.
– Сколько можно про газету – хватит!!
– Делом надо заниматься!
Эдик, окрыленный таким началом, восторженно толкнул Антонину в бок:
– Гляди – щас покажут им козью каку!
Словно услышав подлые речи, старик Банзаев хищно согнулся и стрельнул в Эдика спиной.
Лошадь сидел с непроницаемым лицом.
А Яков Ярославович, наоборот, испытал почти радостное облегчение. Напряжение вчерашнего вечера и сегодняшнего утра спало, теперь все было ясно, теперь кто кого переиграет и кто кого замотает за сегодняшний день. Сигнал трубы раздался. Поехали!...
Председатель снова постучал пальцем по микрофону.
– У нас вопрос о газете стоит третьим. И, конечно, лучше всего не ломать бы порядок. Но если группа депутатов высказала такое требование, я обязан поставить его на голосование. Итак, кто за то, чтобы вопрос о газете рассмотреть первым?...
А уж и справа, разъяренные, рвались в бой. Всадил им все-таки Безушко по кнопке!
Оказалось – явное большинство.
– Хорошо, – твердо сказал председатель, – начнем с газеты...
А в стане безушковцев уже ликование! Вертится и подпрыгивает неугомонный Стрюк, словно блины в масле лоснятся довольные рожи Колоберданца и Щучкина, да и остальные не лучше. И осклабился, и размяк сам Безушко. Еще бы! Крутанули сессию в нужную колею и – получилось! И шумок, радостный шумок порхает над левыми рядами.
И Сенокосов головой туда-сюда, туда-сюда, а рука-самописка строчит и строчит, правда – дважды уже наврала.
И Елизавета Павловна, тонко уловив, что надо дать председателю паузу, чтобы с мыслями-то собраться (вот что значит хороший секретарь!) качнулась к микрофону и – в зал:
– Не надо шуметь, товарищи, давайте сохранять порядок...
На десяток-другой секунд отвлекла от него внимание, а Мудрому и этого хватило. И уже собран внутренне и готов к ответному выпаду. И опять микрофон к себе.
– Может, так оно, товарищи депутаты, и лучше – окончательно прояснить вопрос с газетой...
А Безушко сияет, а Безушко лучится всеми морщинами, как будто полдела успел сделать. Ну, держись, старый осел!
–...По закону исполком имеет право на регистрацию любого учредительства, если считает основания для этого вескими и если это, опять же, не противоречит закону. У нас здесь находится юрист и мы можем спросить: был ли при регистрации нарушен закон? Где юрист? Ответьте, пожалуйста...
В задних рядах, в исполкомовской гуще, поднялась в черном платье бесцветная, тощая, бескровная и высоченная, как высшая мера, юристка:
– Нет, все было сделано в рамках закона.
И тут же села, будто в обморок повалилась.
– Вот видите, – наивно, до издевательства, произнес Мудрый. – Так о какой незаконной регистрации вы говорите? С юридической точки зрения никаких нарушений.
Всякое сиянье слезло с лица Аркадия Ильича, лицо вытянулось, словно к нему внезапно поднесли увесистый кукиш. («Ах, беда: своего законника нет! – с опозданием сообразил Безушко. – И не дотумкались проконсультироваться где-нибудь – все на эмоциях.») И угас восторг в левых рядах. Слишком уж быстро, неожиданно быстро обежал их председатель и клюнул в незащищенный бок. И ратерянное, а затем, с нарастанием, злое: