Они поворачивали головы сразу, как только она появлялась в коридоре. Они чуяли ее на уровне инстинкта. Если они были людьми и людьми себя сознавали, то ее они за человека не считали. Так говорил им их инстинкт. И они следили за ней внимательным взглядом. Они – группа студентов психфака, примерно человек тридцать или даже сорок. Она, Даша, студентка филологического, у нее под мышкой книги, исписанные страницы. У нее взгляд поверх голов, в дальних далях прочитанного. Ей представлялось, будто она идет по пустому коридору, только свет тихо играет с пылинками в воздухе. И нет в ее коридоре шумогамных, толкотливых, маетливых студентов. Даша шла со стопкой книг в красном платье, а вслед поворачивались головы. Стихали разговоры, смолкал смех. Они бы смеялись или кидали вслед унижающие шуточки, толпе так положено по инстинкту – не любить чуждое, унижать нечеловеческое. Но им мешала ее внешность. Красота ее была неприличной, телесно густой, упругой, Даша не была мечтательной худышкой, исчезающей на свету, нет, ее тело было налитым, искушающим, обтянутым красным платьем. Ее внешность тревожила другой их инстинкт – жадный, присваивающий, ненасытный – обладания, размножения. И они всегда замирали перед ней, терзаемые двумя противоречивыми инстинктами: уничтожь или заполучи. Ничего такого студенты в себе бы и не заметили, хоть и учились они на психфаке. Они бы пожали плечами, отмахнулись и сказали: «Да просто она странная какая-то. А так, вообще, плевать». Люди вообще плохо различают собственные чувства. Градация их переживаний лежит на шкале примитивности от «мне так хреново» до «кайфово». Поэтому она, то есть Даша, шла себе спокойно по коридору со стопкой книг. Даша шла по общему для всех коридору, но для нее не было общего коридора. Их было два. Один для нее, другой – их. Их шумный, переполненный коридор чуть наслаивался на ее коридор – пустой, тихий, в котором не слышно было даже ее собственных шагов. Что они – люди, Даша знала точно, что она не совсем человек – говорили ей их инстинкты. И их глупые инстинкты ее пугали, человеческое стадо не склонно к анализу и размышлению. Даша шла, стараясь не выдать своей потусторонней реальности. Вот Даша поравнялась с группой студентов, книга выскользнула из ее стопки, с громким блямсом шлепнулась на пол. Два коридора в тот же миг слились в один. Их коридор. Даша стояла неподвижно, свыкаясь с измененной реальностью. Они замерли тоже, прислушиваясь, принюхиваясь. К ней из толпы вынырнул один, высокий и большой, Даша не стала всматриваться, опустила глаза. Он поднял книгу и сказал: – Давай провожу, не донесешь. Стопку отдай, да, да, эту. Тогда-то Даша и всмотрелась в него. Он словно отлепился от гудящей массы и стал самим собой, не частью толпы. Преображение это Дашу взволновало. Ее призрачная тихая реальность, словно клочья тумана, рассеялась под натиском их голосов, его взгляда, его действий. Он отобрал у ошеломленной Даши стопку книг, водрузил сверху упавшую. Даша пошла к лестнице, он топал рядом. Вслед им крикнули: – Слона похитила прекрасная инопланетянка! Сенсация! Даша и Слон поднялись по лестнице, вышли в новый коридор, прошли через новые толпы студентов, дошли до нужной двери. Даша указала на нее, а он сказал ей: – Не слишком ты разговорчивая. – Я думала, это ты неразговорчивый, – сказала Даша, совершенно нормально сказала. Слон удивился и спросил: – Имя у тебя есть? – Даша. – Слон. В смысле Слонов, фамилия такая, просто привык еще со школы Слоном быть. – Слоны добрые. И сильные. Он поморщился на слове «добрые», потому что доброты не существует, это он как будущий психолог знал. Доброта растет из эгоизма и личной выгоды, из травм и страха ненужности, ну и прочего навоза. Так он и объяснил Даше. – Ты книги мне отдай, – сказала она после минутного молчания. Потому что такой чуши она в жизни не слышала, эта чушь могла только из шумного коридора к ней залететь. Вместе с такими, как он. Его коридор был полным и шумным, а сам он – пустым. Даша сердилась и оттого становилась чуточку человечней. Для Слона же их диалог показался совершенно нормальным. Слона отпустило, и только тогда он понял, что был в диком напряжении, пока они тащились сюда. Ее тишина была непереносима, он не знал, чего ждать. Его инстинкт твердил: она – не человек. А она вон как заговорила, как любая другая девушка, сердится, брови прямые хмурит. Они стояли и всматривались один в другого. Не происходило ровным счетом ничего. Но то, что свершалось между ними как бы с изнанки реальности, было похоже на толпу обезумевших призрачных курьеров, которые носились от него к ней и обратно и передавали послания. Даша видела курьеров, читала послания. Слон – нет. Слон же, успокоенный некой долей нормальности Даши и взбудораженный ее откровенной тугой красотой, просто сказал: – Пойдем кофе попьем после пар. Слушай, да ничего такого. Чего напрягаешься. Красивая ты, хочу поближе познакомиться. Не понравится – не будем больше. Даша кивнула и ушла наконец в нужную ей дверь. Слон прочитал на двери: «Библиотека». Пожал плечами – нет здесь никакой библиотеки, все знали, что она на первом этаже. Но табличка упрямо гласила: «Библиотека». Слон решил проверить. Он приоткрыл дверь, там стояли стеллажи, пахло пылью, старьем. Библиотека была маленькой, но Даши не было ни видно, ни слышно. «Испарилась в свою параллельную реальность», – пошутил сам себе Слон, сам себе усмехнулся. Когда он вернулся к одногруппникам – будущим психологам, те хлопали его по спине, будто он вернулся победителем с великого похода в неведомые земли. Ему понравилось это чувство, но вида он не подал: ничего такого, просто телочку красивую закадрил. Сокурсникам сказал: – Отличный материал для дипломной. Препарирую, а может, и вылечу. Где еще я найду такую психическую вне психушки для эксперимента. Толпа студентов-психологов зааплодировала, засмеялась. Слон был их любимчиком, их путеводной звездой в мире головокружительного успеха. Ведь он – лучший представитель нормальности, в его голове набор расхожих истин, трендовых, популярных. Слон мыслил и жил как штамп современного успешного человека. Его ждало светлое, солнечное будущее.
Действие 2. Эффект Даши
Чтобы нереальная, не совсем человеческая Даша не ускользнула в свой призрачный коридор, Слон зашел за ней пораньше. По расписанию последняя Дашина лекция значилась в лекционном зале № 404. Он заглянул в зал, взгляд сразу выхватил Дашу в красном платье. Даша сидела у окна, волосы закрывали лицо, она старательно записывала речи очкастого вдохновенного лектора. Слон закрыл дверь, сел тут же на пол. Стал мысленно прикидывать вопросы, которые должны разоблачить Дашину патологию и при этом выглядеть обычной болтовней. Или нет, лучше сначала привязать ее к себе, разговорить, расслабить, чтобы раскрылась. Но вместо эксперимента для дипломной ему представлялось неприличное, жаркое, что путало мысли, планы, цели. Прозвенел звонок, двери в лекционный зал распахнулись, потек из них поток филологов. Даши среди них не было. Слон аж вспотел: исчезла! Но ведь была, он сам видел. У него что, галлюцинации? Он влетел в лекционный зал. Возле кафедры Даша сидела рядом с преподавателем и что-то горячо тому доказывала. Преподаватель был молод, очкаст и восхищен. А Даша – красивой, искушающей. И искушала она сейчас преподавателя. Слон внезапно взбеленился, красная муть подступила к глазам. Даша вдруг стала целиком и полностью телесной для него, ее потусторонняя суть отступила, затерлась. Он подошел к парочке вплотную и, не глядя на преподавателя, процедил сквозь зубы: – Я тебя жду, мы договаривались на после пар. – Ох, правда, – Даша виновато посмотрела на Слона. Она извинилась перед преподавателем. А тот ненавидел сейчас Слона – огромного, непоколебимого в своем праве на Дашу. Слон увел ее в кафе рядом с Университетом. Долго мялся, не зная, что спросить: все заготовленные вопросы он растерял. А Даша смотрела на теплый свет ламп, на ветки за окном, на растерянного Слона, слушала тихий гул людей и перестук посуды. Тишина жизни была разлита повсюду, как бы ни заслоняло ее движение мира. Тишина была вечна, с самого сотворения мира, и Даша ее слушала. Слон нечаянно двинул стулом, Даша очнулась, Слон, смутно уловивший ее тишину, тоже. – Ты зачем на филологию пошла? – спросил он, когда принесли чай и пирожные. – Потому что мир я воспринимаю только через буквы. Жизнь в буквах упорядочена строчками, а без букв – суета и хаос. Буквы придают смысл, а без букв все смысл теряет. Куда же мне еще было идти? – Даша обняла пальцами кружку, и от этого ее простого движения снова в голове у Слона зашумело, все заволокла красная пелена. Он покивал согласно: конечно, это очень правильно и логично. А потом пелена рассеялась, и он понял, как ненормально звучало сказанное ею. И вспомнил про свой эксперимент, про опросник, который заготовил, чтобы препарировать Дашу. – Мир тебе кажется уродливым? Он тебя пугает? Даша засмеялась: – Нет. Тут, конечно, много несправедливости, много зла, жестокости и безволия. Но и хорошего, доброго, радостного тоже много. Просто мне нет места в этом мире. Я не понимаю, что тут делать. Точнее, понимаю, что надо выживать, кормить это тело, – Даша показала на себя. – Но как-то меня не раззадоривает все это. Я держусь в стороне. «Депрессия», – мысленно прикинул Слон. А вслух сказал: – Но в жизни столько удовольствия: общение с людьми (Даша сморщила нос), танцы в клубах (прикусила губу, чтобы не рассмеяться). – Слон занервничал и бросился перечислять: – Карьера, уважение людей, покупка квартиры. Да, в конце концов, вот ты – филолог, напишешь книгу, тебя издадут, станешь знаменитой. Неужто ничего не хочешь? Столько всего можно выбрать! – Будто шведский стол для голодных, что только о еде и думают. А я сытая, мне не хочется. Слон к депрессии докинул шизофрению. И на всякий случай – аутический спектр. – Это и есть для тебя жизнь? – тихо спросила Даша. Спросила так, что Слону почудилось осуждение, типа, как можно все это считать жизнью. Вопрос ее дурацкий, и не имела она права подвергать сомнению очевидное. Потому что да, очевидно, что все им перечисленное, и еще больше, что он не успел перечислить, и есть жизнь. Это он ее осуждает за не-жизнь, за ее выход из мира, а не она его. Это что, нормально – думать, как она? Слона аж передернуло от отвращения. Словно многоножка пробралась к нему под одежду – чуждое создание, неведомое чудовище, выползшее из темного угла. Перепады чувств от желания к отвращению выматывали и привязывали его к Даше сильнее, чем одно только желание. В нем действовали инстинкты толпы – оттого, что он сам был ее частью. Он – да, Даша – нет. – Что тогда для тебя жизнь? – спросил он это чуждое ему создание. Даша думала, стоит ли отвечать. Они стояли, словно разделенные стеклом, в двух разных коридорах. В ее коридоре была тишина, с окон падали солнечные лучи, и если что-то и двигалось, так только пылинки в лучах. В его коридоре был шум и люди, было движение, смех. Сквозь стекло ей было не докричаться до Слона. Как же ему объяснить про пылинки и тишину? – Я бы хотела понять, зачем я оказалась на земле, мне тут странно и непривычно, неуютно. Не то, чтобы тут было плохо, просто как-то смысл ускользает, и оттого неясно, что делать. Мне тут не по себе. «Деперсонализация? – подумал было Слон. – Нет-нет, немного другое. Вот оно!» Слона бросило в жар. Диссертация была у него в кармане. Даша словно и не человек вовсе – душа, не успевшая воплотиться в человека. Где-то произошел сбой, и не срослись ее душа и ее человеческое тело. Но какая там душа, это понятие абстрактное. Нет никаких душ. А расстройство есть. Он опишет это психическое расстройство и станет тем, чье имя впишут в учебники. Слон выдохнул и довольно откинулся на спинку стула. – Пришелец, что ли? – пошутил он. – Вроде того. Поэтому и книги нужны, они немного разъясняют ситуацию. Не все, конечно, современные совсем о жизни не задумываются, в основном порочат ее. Но те прошлые книги – да, разъясняют, – серьезно ответила Даша. Оба замолчали. За окном кафе стемнело. Официант приносил новые порции кофе, уносил пустые чашки, зажег на столе электронную свечу, а они все сидели друг напротив друга. Свеча мерцала перед глазами Слона, он видел коридор – пустой, тихий, видел, как бесшумно бредет по нему Даша в красном платье со стопкой книг. Слон зажмурился, потряс головой – наваждение. Как его так угораздило? Даши напротив не было. И ее пустой чашки не было. Быть может, официант уже унес. Слон тяжело поднялся, оставил деньги и ушел.
Действие 3. Воплощение
Даша вымыла волосы, поставила чайник, забыла налить в кружку, ушла в комнату перебирать вещи на столе, оставила вещи разбросанными по столу, смотрела в окно, села на кровать и схватила саму себя за руки, чтобы не суетилась. Наступила тишина, обнажилась жизнь, жизнь была в тишине. Даша всегда слышала от других: «Движение – это жизнь». И люди двигались, не сидели на месте, они много шумели, мельтешили. Даша дожидалась, когда они остановятся, чтобы увидеть результат – ради чего они двигались. Но даже если они замирали – сразу ныряли в телефоны, кому-то звонили, что-то читали. Нет, они не останавливались. Даша же чувствовала жизнь, когда все вокруг и она сама останавливались, затихали. Странно, что в Слоне жизни она не ощущала. Он был сплошное шевеление, слова, тело. Даша дотрагивалась до него, теплого, огромного, и не могла поверить, что в нем нет жизни. Она была, там, внутри. Даша прикладывала ухо к его груди. Тум-тум, глухо билось сердце. Даша смотрела в глаза Слону: он сам не знает, что он живой. Ему некогда было это ощутить, понимала она и ласково улыбалась, гладила его по лицу. Слон жил в информационном потоке. Он был капитаном информационного моря, он сражался с бурями и тосковал в штиль. Он жил в телефоне, потому что там, по его мнению, происходила жизнь, и ему надо было успеть за ней. «А ты от жизни отстала. Ты ничего о жизни не знаешь», – ласково он говорил Даше, посмеиваясь над ее полным незнанием событий. – Что ты чувствуешь? – спрашивала Даша, а Слон отмахивался, не отрываясь от телефона. – Я читаю, что тут чувствовать. Даша смотрела выжидательно, изучающе, и Слон сдавался: – Возмущение, вот что. Новости меня бодрят. Даша кивала, это было очевидно, ничто его не бодрило так, как сидение в интернете. Новости его бодрили так же, как и миллионы людей вместе с ним. Он был с ними заодно. Она же просила: «Посиди со мной», но он этого не умел. Не умел заглядывать в глаза, не умел видеть пылинки в солнечном свете. «Пылинки, – пожимал он плечами, – я вижу, и что с того?» Потом он откладывал телефон, хватал Дашу в охапку и заставлял ее вскрикивать, шептать, шевелиться с ним в унисон в жарком движении. Даша стала почти такой же, как он. Даша не могла вернуться обратно, в тишину. Она стала овеществленной, телесной. Она жадно дышала, трогала стены и отдергивала руки от горячей кружки, она открывала окно, подставляла руки под дождь и слизывала его с рук. Даша стала телом Даши. Она поняла одержимость Слона жизнью, его ненасытность. Ведь тело конечно, и надо впечатать в себя дождь, и холод, и чай, а еще свет фонарей в лужах и зыбкие отражения в витринах. Было больно, неловко, душно, иногда приятно. Она тосковала по пустому коридору. Казалось бы, чего проще: убери источник этой новой жизни – Слона, и все будет хорошо. Но дело в том, что Даша писала. Летели стихи, рассказы, струился из-под рук роман. Она создавала объяснение миру, каждой детали, о которую кололась, она упорядочивала-утрамбовывала мир в стройные ряды символов. Росли стопки ее рукописей. Параллельно росла и пухла диссертация Слона. В глаза ему бил свет будущего успеха, он слышал, как громко звучит его имя, он раздал уже сотни интервью известным журналистам, его узнавали на улицах и приглашали экспертом на ТВ. Он засыпал с улыбкой на лице. Ночью ему снилось, как Даша ускользает из его рук в призрачный коридор, и он терял ее навсегда. Просыпался в холодном поту посреди ночи, поворачивался на другой бок, думал: «Скоро допишу, брошу Дашу, все закончится!» И крепко засыпал. В следующий раз они гуляли по улице, которая прилипла к реке. Реку втиснули в каменные ножны. Даше казалось, что река режет земную реальность, оттого и есть два берега, и она почему-то на одном берегу со Слоном. С тоской смотрела она на другой далекий берег. Упросила Слона найти мост и перейти, объяснила про реку в каменных ножнах, про берега. Слон снова придумал диагноз, раздражился, но терпел, искал мост, вел. – А тебе зачем психология? – спросила Даша. Слон ответил не сразу – подумал, как вернее выразиться. У него была правда для людей и правда для самого себя. Его правда в том, что психологи хорошо зарабатывают, потому что каждый из клиентов душевно болен. Или, точнее, каждому это внушили. Слон и сам собирался внушать другим, что они травмированы, что те или иные их порывы выходят за грань нормы, а потому требуют его вмешательства. Но Даше такого не скажешь. Уж она-то по-настоящему того, без внушения. – Так что же, зачем психология? – мягко улыбнулась Даша, и снова зашумело в голове Слона от ее улыбки. – Людям хотел помогать, – ввернул он первое, что пришло на ум. И тут же усмехнулся: – Но вообще-то такой мотив считается в психологии симптомом проблем. – Как это возможно? – сильно удивилась Даша и еще больше разулыбалась, мысль показалась ей нелепой. – Хотеть помогать людям – проблема? Слон от ее удивления вдруг тоже развеселился. – Ну да! Хочешь помогать людям – значит, у тебя комплекс спасателя. Или ты – жертва, неспособная думать о себе и чувствующая себя значимой, если помогаешь другим. – Ого! То есть люди помогают другим, чтобы почувствовать себя значимыми? – хохотала Даша, и смехом было налито ее тугое тело, смеющиеся глаза манили теплом. Слон забылся, его захватил инстинкт, он обнимал Дашу и тоже хохотал. А ведь недавно он яростно доказывал своей маме, что она живет, как жертва, что ее помощь старенькой соседке и ее пьянице-сыну – это симптом. Мама отмахивалась: «Да что ты, дурачок, несешь? Как же добро болезнью-то стало?» А Слон злился, целые лекции читал маме, пока та готовила ужин, во время ужина, после ужина. Но наступило время новостей, и мама его прогнала: «Иди-иди, потренируйся на ком-то другом. Я уже переделываться не хочу, мне по сердцу моя правда, а твоя – только уму». Но Слон разволновался, что материна жизнь зря прошла, и решил, что так этого не оставит, еще сумеет направить ее на путь подлинной жизни. Слон был хорошим сыном, любящим. А тут Даша сказала то же, что и мама, и Слон не сердился – смеялся. – Что ты чувствуешь? – спросила вдруг Даша. Пришло время Слону удивляться. Удивился, ответил: – Ну... Позитив. Классно мне. Даша снова засмеялась. И Слон вместе с ней, не зная, над чем они смеются.
Как-то они шли по коридору Университета. Шли мимо толпы студентов психфака. – Привет, Слон! Как жизнь? – кричали они, подходили, тянули ладони для крепких рукопожатий. Слон пожимал и пожимал. Его окружала толпа. Дашу затерли, оттеснили. Слон теперь смеялся с ними, слушал байки с лекций, приколы из интернета, слушал о разборках с кем-то на задворках кампуса... Слон забыл про Дашу. Вместе с ними, шумными, хохотливыми, бьющими по плечу, он вынырнул из Дашиной тишины, из Дашиного безумия. Он снова стал пробочно легким, плавал на поверхности и думал о том, как сильно раздвоилась его реальность.
Действие 4. Что не так с Дашей?
Теперь они виделись ежедневно. Слон врывался в Дашину книжную, запыленную действительность, громко сопел, топал, словно невзначай дотрагивался до Дашиной красоты, и она снова пробуждалась в его мире. Громком, плотном, вещественном, всем понятном. Даша описывала в стихах портрет Слона. Слон описывал диагнозами и симптомами Дашу. Симптомов накопилось множество, он заполнял ими таблицы и чертил графики. Деперсонализация, маниакальные фазы, посттравма, симптомы и синдромы, патологии и акцентуации. Но беда была в том, что все они подходили по отдельности, но вместе не сочетались, а порой и противоречили друг другу, никак не складывалась общая картина Дашиной болезни. А на каждый его вопрос у нее были такие объяснения, что реальность для Слона искажалась, расслаивалась, раздваивалась еще сильнее. Все становилось не так, как он привык, как он прочитал, как говорили все вокруг. Конечно, она была безумна, но он уже не мог отлипнуть, ничто не было для него теперь настолько наполнено жизнью, как тихая книжная Даша. Ее красное платье (истероидные черты, кстати, записал себе Слон) – то, из-за чего все вокруг казалось ярче. Он еще анализировал, еще заносил мысли в черновик диссертации, но куда чаще просто был рядом. Ему не нравилось, что она исчезала в неизвестном направлении. Раз! – и нет ее, будто вообще не было. Он даже украдкой снимал ее на телефон, сам над собой посмеивался, но снимал, чтобы убедиться: она есть. Потому что уследить, куда она исчезала, ему не удавалось. Он заходил за Дашей в аудиторию после пар, но оказывалось, что ее там нет. Он искал библиотеку, ту, маленькую, в которую в первый раз ускользнула Даша, но не находил. На каком же она была этаже? Он метался по этажам, спрашивал, его отсылали в главную, здоровенную библиотеку на первом. Он бежал к Даше домой, ведь помнил же: они свернули тут, а потом было дерево, прямо из тротуара росло, или нет, разве так бывает? Еще ему казалось, что они шли пешком, а в другой день он вспоминал, как они ехали на автобусе в толчее, Даша прижималась к нему, тугая, телесная, в красном платье, и он терял голову. Он хотел бы знать, кто еще ее видит. Быть может, она существует лишь в его воображении. Слон следил. Но все, что он смог выследить, – старушку в шляпке. Они с Дашей то болтали на лавочке, то гуляли по улице под ручку, но ни разу он не видел ее с ровесниками. Как оказалось, это не Дашина бабушка, это вообще была совершенно ничейная бабуля, бывший главред некого издания, и Даша гуляла с ней не по-родственному, а потому что ей было интересно. – У тебя в друзьях старушка, это ненормально, – не удержался Слон. – Отчего ж? – удивилась Даша. – Она отличный друг. Рядом с ней жизнь кажется в два раза длиннее: ее жизнь прошедшая и моя будущая. – Вы не можете вместе сходить в клуб, прошвырнуться по магазинам, посплетничать о парнях, никакая это не дружба. Что там может быть интересного? Ты прямо вся такая жертвенная, думаешь: скрашу старушке последние годы жизни, ведь про нее забыли дети и внуки. Или типа того. Ты для себя поживи! – кипятился Слон. – Хоть бы и так, что плохого? – нервничала Даша, отвечала невпопад. – Вы, психологи, великие путаники. Жертвенность – высокое духовное качество, способность ради других принести себя в жертву – это красота и сила души. И если я немного поживу этим чувством, отчего же оно не жизнь? Вы сделали из жертвенности болезнь, симптом упадка. Как это у вас так получается, что сама жизнь у вас – болезнь? – Даша мерила шагами улицу, Слон сидел на лавке. Слон не мог ее слушать. Перед ним маячила ее красота, туда-сюда, туда-сюда, и вводила его в гипнотический транс. Все, что она говорит, все хорошо. Пусть будет так. Он тянул к ней руки, но руки хватали воздух, а глаза улавливали движение чего-то прекрасного, изящного, так что внутри все ныло от тоски по этой недосягаемой красоте. Тик-так, тик-так. Но он, как ни вглядывался в Дашу, разглядеть не мог. Где она? Уже сильно потом, когда он снова искал Дашу и не находил, принялся искать старушку в шляпке. Но и той нигде не было. Может, умерла. В Университете за ними хмуро наблюдали студенты психфака. Они недоуменно переглядывались. Они нутром чуяли, что теряют Слона, их путеводную звезду в мире головокружительного успеха, и винили во всем Дашу. Спроси их об этом, они бы бросили безразлично: «Ой, да нам нет дела». Они говорили Слону: – Как твой эксперимент, дружище? А он отмахивался и уходил с Дашей по коридору мимо дверей лекционных залов, мимо дверей, ведущих к психологии. Коридор со студентами психфака уходил в туманы, где-то далеко раздавались их разгневанные голоса.
Действие 5. Корни будущего в прошлом
Ему все чаще стал чудиться пустой коридор. Вот идет к нему Даша по Университету в красном платье со стопкой книг в руках. А за ее спиной коридор. Не тот, что сейчас со студентами и движением, криками и толкотней, а иной. В нем из окон льется свет, а в свете – пылинки, и веет тишиной. И от этой тишины в Слоне становится тяжелой душа, будто весит она несколько килограммов, но раньше ведь не было никакой души, откуда она в нем взялась? Он вглядывается в коридор за Дашиной спиной, но нет ничего, Даша смотрит на него и говорит. И надо расслышать, что говорит ему Даша, а расслышать никак не удается, вокруг шум, а Даша тихая.
После занятий она несла бумажный пакет с книгами. Снова книги, всегда книги. Пакет порвался, книги высыпались на дорогу, а Даша растерялась и смотрела, как они распластались на асфальте, словно птицы по небу. Слон наблюдал издали, ничего не происходило. Он покачал головой, подошел, собрал книги в рюкзак. – Пошли донесу. Показывай, куда. Даша повела. Жила она неподалеку, в центре, в доме, похожем на музей. У квартиры она помешкала, впускать его или нет. Впустила. Слон поморщился. Квартира была старой, пахло старым домом, такой запах въедается в стены, потолок, пол, а пол здесь был паркетный советских времен. Да и мебель оттуда же, из забытого, безжалостно изгнанного прошлого. Слон оглядывался, всматривался. Его поразила странная мысль. Им внушали, что то прошлое, о котором нельзя говорить, о котором шептать надо с чувством вины и стыда, – убогое, без индивидуальности. А оно было красивым. Бросилась в глаза этажерка с резными ножками, массивное трюмо, чуть потрескавшийся лак на его поверхности. И все же пахло старым. Цепляться за старье, что же у нее в голове? – Проходи, я чай сделаю. Или, быть может, ты хочешь кофе? – Даша спрашивала уже из кухни. Слон разувался. Его раздражила квартира, он же пришел к красивой девушке, а не старушке. Запах въедался в него, что-то делал с его сознанием, утяжеляя ощущениями, призрачными образами. Мелькнувшая мысль о красоте прошлого забылась. Зачем же ей это старье? Не в нем ли секрет ее ненормальности? Старушки, мебель-развалюшка, пыльные книги. – Зачем ты все это хранишь? Давно пора сделать ремонт, перекрасить все в белый, или типа лофт, или какой-то яркий цвет, купить современную мебель... – Слон уселся за стол, Даша поставила перед ним чашку с чаем. Даша посмотрела на свою квартиру. Заменить? Она видела прабабушку, протирающую пыль на стеклянных полках шкафа, и деда, усаживающегося с газетой в кресло-качалку, она видела маму и папу, сидящих рядышком с книгами на том диване. Слон внезапно увидел все это древнее, пропахшее прошлым, глазами Даши. На мгновение. На большее его не хватало. Но этого было достаточно, чтобы понять: зачем покупать новое, собирающееся, как конструктор, облезающее через год, еще быстрее расшатывающееся, когда старое, добротное (да, чуть стерся лак, и хорошо бы винты на стульях докрутить) живет, стоит, и оно красивое? Он сделал глоток чая, и у чая был вкус. Слон его ощутил, почему-то вспомнил о маме, вспомнил, как прибегал домой разгоряченный – играли в казаков-разбойников, а мама ставила перед ним тарелку манной каши, кусок хлеба с маслом и кружку с чаем. Таким же чаем, как сейчас. Слон оглянулся и вдруг понял: это же антиквариат. Здесь мебель стоит дороже, чем если бы она сделала ремонт и купила все, что он ей тут насоветовал. Даша живет в музее. У нее есть хотя бы это ее затхлое прошлое – про семью, про эпоху, про страну. У нее чай со вкусом воспоминаний. А у него нет ничего. Даже старые альбомы с фотографиями выкинул. За Дашиной спиной стояла история, и она была ее продолжателем, ее венцом. За его спиной – только дым, туман, пустота. – Все-таки ненормально так цепляться за прошлое, – упрямо пробасил Слон. Он-то думал о будущем, о роскоши вещей. Он говорил словами, которыми говорили все: я хочу быть легким, не привязываться ни к чему, я хочу быть готовым сорваться в новую жизнь, в новую страну. Даша погладила Слона по волосам, клюнула в макушку, сказала: – Мне просто хочется, чтобы все, что есть вокруг материального, имело хоть какое-то значение, не было бы настолько бездушным. Чтобы хоть что-то напоминало о текучести жизни и о ее конце. Слон понял. Все вокруг Даши было наполнено жизнью, все словно имело в себе душу, даже шкаф, даже пол, даже фарфоровая чашка. Все вокруг нее было ею одушевлено. Все вокруг Даши было одушевлено.
Потом пошел снег, это был специальный неожиданный осенний снег. Он падал белой тишиной на волосы, не покрытые шапками, на тонкие, не приспособленные к холодам пальто, таял на удивленных лицах. Люди спрашивали: «Снег? Так рано? Как же так?» Снег падал для того, чтобы напомнить людям, что они не знают, что будет завтра, что их планы меняет нечто, им неподвластное. Планы Слона рухнули. Он забросил опросник, который заготовил для Даши. Он забросил эксперимент. У него возникло смутное чувство, что если и разглядывать психов под лупой, то первым на очереди будет он сам. Все, что он изучал, все мысли, которыми он привык пользоваться для жизни, – все это перестало иметь ценность, расплылось в голове клочками тумана. Однокурсники стали казаться куклами: как заведенные, они повторяли мысли, которые в них вложили. Информационные бури больше Слона не тревожили, он перестал жить в потоке новостей. Он смотрел в Дашины глаза, он целовал ее пальцы, испачканные чернилами, а Даша читала свои рукописи, и на каждой странице был он. Себя на Дашиных страницах Слон не узнавал, сердился, что не его она с таким тщанием выписывает, словно ласкает ручкой бумажные черты неведомого Слона. Даша отвечала: «Это все ты, ты себя не знаешь, не видишь с изнанки». Слон прислушивался и вчитывался, узнавал себя. Психология (он вспомнил, что это наука о душе) теперь казалась ему попыткой объяснить то, что объяснить нельзя, только почувствовать, только прожить. Как это делала Даша. Он хотел видеть мир, хотел заболеть, как она, но не мог. Он все чаще видел пустой коридор, порой улавливал тишину и замирал на мгновение, ему казалось, что тишина вливается в него, делает полным. Ему хотелось туда попасть, но он не мог. – Ты видишь его, да? – улыбалась Даша, тормошила задумчивого, полного тишиной Слона. – Коридор? – Как мне туда попасть? – Ну, просто так не сменить реальности, нужен сильный толчок. Жертва или смерть. Маленькая такая смерть, временная, конечно, – смеялась Даша, а Слон покрывался мурашками. Она говорила страшное, но смеялась. Это было ужасно, это было похоже на его сны, на холодный мерзкий пот по ночам. – Я сменила реальность, потому что... – шептала она ему теплыми словами в шею, прижималась телом, Слон таял, он все понимал, ему больше не нужно было слов. Он видел невидимых курьеров, и Даша не договаривала то важное, алое, ненасытное, что он теперь тоже знал.
В Университете студенты психфака переглядывались, шептались, тянули Слона за рубашку. – Слон, ты не можешь плевать на нас. Что же ты делаешь, Слон? – спрашивали они. – Ты своим поведением говоришь, что наша реальность не важна, что она призрачна. Тебе не важна карьера, тебе не важен диплом, тебе не важны наше мнение и смех. Нельзя так, Слон. Нельзя на нас плевать, мы такого не любим. Толпа больше не замирала перед Дашей и ее красотой, толпа угрожающе гудела, толпу больше не раздирали противоречивые инстинкты – остался только один. И Даша пряталась в тени. Только тень стала ей укрытием, ведь в пустой коридор вернуться она никак не могла.
Действие 6. Любовь
Они шли по коридору – Даша и Слон. А впереди шумела толпа. Даша почуяла: толпа разгневана. Толпа надвигалась на них серой громовой тучей, сверкала молнией. Даша испугалась, прижалась к Слону, огромному, сильному, а он обнял ее за плечи, приглушил страх. Толпа шагала им навстречу, стук ее шагов был похож на бой барабанов. Гроза, барабаны. Молния, барабаны. Реальность раздвоилась. Даша и Слон увидели: вот один коридор, по нему надвигается толпа, грохочет, бьется от стены страх. Вот другой коридор. Там за окнами вечер, стекают по стеклам струи дождя, на полу тени-окна, по ним чернильные струи. Здесь беззвучие. Здесь вневременье. Даша вдохнула тишины полной грудью. Ей уже не вернуться туда, она стала слишком тяжелой, слишком наполненной миром – Слоном. Двоим им не спрятаться там: у толпы инстинкты, нюх, они выследят. Они ведь всегда хотели ее, а она их так боялась. Толпа близилась, но их голосов Даша почти не слышала. Она посмотрела на Слона, когда-то шумного и пустого, ныне полного тишиной, ласково улыбнулась. Он понял улыбку – прощание, дернулся было за Дашей, но она толкнула его в грудь, и он отлетел туда, куда так долго стремился. Уши его словно заложило ватой, внутри расползался туманом покой, он увидел чернильный дождь по окнам, нарисованным на полу, он видел, как толпа подхватила, смяла Дашу. Слон кричал, объяснял, бился о стекло между двух коридоров – его не слышали. Он смотрел, как исчезала за их спинами Даша. А потом они разошлись. На полу остался красный обрывок Дашиного платья.
Руки его оттягивала тяжесть – стопка книг. На обложке стояло Дашино имя. Он глянул остальные книги: все они ею написанные. И он пошел по пустому коридору в полной тишине со стопкой книг.