Я читаю сказку: бабка и корыто, рыбка золотая – плавники дугой. В кухне пьяный батя спорит с дядей Витей, будто бы у русских рай совсем другой. Папиросой в шторке батя дырку выжег, Витя засмеялся: будет нам буза. Мамка пилит батю: пьяница да рыжий. Нарисую бате чёрные глаза. А в раю, наверно, сладкая малина, кормят шоколадом, колой, шаурмой... Мишка тёти-Танин, жирная скотина, мне кричал недавно: батя мой – не мой, что на самом деле батя – дядя Витя, и шептались бабки кучей на крыльце: «Ох, глаза-те чёрны... Сходства не ищите, нету ни в повадке, ни в самом лице». Мама называет дядю Витю «мачо». Я раскрашу батю с головы до пят... а в раю, наверно, бабки не судачат, и не топит Мишка маленьких котят. «Провожу Витюху... Не играй у печки. Маме скажешь: пили с дядей Витей морс». А в раю, наверно, тёплые крылечки – чтобы пьяный батя ночью не замёрз...
*** Зыбаю, позыбаю, Отец ушел за рыбою. Мать ушла пеленки мыть, Дедушко дрова рубить. Дедушко дрова рубить, Бабушка уху варить
(Колыбельная моего детства)
Никогда не пели мне: баю-баю-баюшки, Пели: батя ловит рыб, будет рыбий мех. А окраина всегда на краю, на краешке, А внизу река и ров, общие для всех.
Никогда не пели: спят рыбки-птички-заечки, Пели: дед ушел дрова тюкать во дворе. Батя пьяный на крыльце в полосатой маечке Отморозил полстопы ночью в ноябре.
А четвертый бабкин дед утонул под Тёсаным, Камень Тёсаный высок, сверху пять берёз. На окраине полынь вся покрыта росами, А в полыни дядя Вить, снова не тверёз.
Никогда не пели мне: баю-баю-баюшки, Пели: бабка чистит щук, чтоб кормить семью. А окраина всегда – на краю, на краешке, Да по тоненькому льду, да по острию...
*** Жизнь гранёными стаканами Тянут воля и тюрьма, Где рассохлись деревянные Простодырые дома.
Двухэтажки-двухэтажечки, Алиментики-долги. Что ж ты, маслице, не мажесси На ржаные пироги?
Погуляй на Волге, Каме ли, Утопи в Босфоре нож, Поживи в палатах каменных - Помирать сюда придёшь,
Где из кухонь тянет щавелем, Где запоров нет – на кой? Где помолятся во здравие И нальют за упокой,
Где старуха Перелюбкина – Костыли да медный крест – На просушку рядом с юбками Прицепила край небес,
И смеётся – вот зараза ведь, Муха подлая цеце – Потому что кареглазого Жду, как дура, на крыльце...
*** А ты не виноват - не смог принять Тесовых крыш и дядькиных наколок, Пощечин в сенках выпившим парням И доброго угодника Николу. Не жду. Но тяжелей течет Исеть, Еранка вянет, блин печется комом. Что не срослось, тому всегда болеть - Как переломам...
*** Обещались Марат и веснушчатый Севочка После смены прийти, потусить без балды, И гуляют хорошие русские девочки Главной улицей тихой Сысерти-Тавды.
Тополиные клювики, семечки лусканы, Золотистые фантики, надпись - "Нуга", Каблучки-то китайские, ножки-то русские, До вокзала осталось четыре шага.
Знать бы, сколько шагов до счастливого случая... "Познакомимся, девочки?" - "Мальчик, иди..." Гладят девочки спину Ходынке замученной И Сенатскую греют на слабой груди.
Мужики-то заварят, а бабам расхлебывать: Мерзлоту да похлебку снегов и дождей. Ходят девочки в праздничной лаковой обуви Вдоль по улицам имени всяких вождей.
Поправляют височки и челочки девочки: "Знаешь, Маша, а Гуля купила парик..." Не явились Марат и веснушчатый Севочка - Что ж, пора по домам, в привокзальный тупик...
*** Июнь. Уже тепло и сухо, Прошли дожди, засохла грязь. Выходят бабы и старухи Из церкви, истово крестясь: От силы полтора десятка, А мужиков-то - два попа... Жись под конец жевать несладко, Не мед - березова щепа: - "Ой, чо же ты меня покинул?" - "А что дралися, Мань - ничо? Он тубареткой прямо в спину, Ты на башку ему харчо? Что пил да шлялся к рыжей Верке?" - "Да я ж его ругала - вот..." Тогда приходят бабы в церковь, Когда мужей земля берет. - "Хоть пил - купил пальто да бусы, Чо ж воевала я с тобой..." И одинокой бабой с флюсом Висит луна за Барабой. ...Кресты, платки, глаза косые И, как всегда - ничо да чо... Любовь далекая в России, А смерть хватает за плечо, Кто повстречается - поддаты И этим счастливы вполне, И вечно двое виноваты - В любви, разлуке и войне...
*** Анна с Вороньжи - счастье бабайка стырил, бабкина мама, значит, прабабка мне... Были у ней подарки - за жизнь четыре - это Вороньжа, не в романе, не в кине. Первый: Терентий-батя привез лошадку, пряничный хвостик, сахарное седло. Вплоть до Святой субботы казалось сладко, звонко, подковно, яблочно и светло. Был и второй: обручально кольцо от Гриши. Баяли бабы: шибко на водку лих. Как же не выйти - пропили... плачь потише... в сорок втором обменяла кольцо на жмых. В пальцах сведенных - глянцевый хмель крушины, редькины думки, мох в избяных пазах. Третий подарок - шаль от вдовца Ишима. Сватался, мать сказала: не наш, казах. Шаль отдала обратно, Ишим скуластый сжег на Исети молча свою любовь. Целую ночь в проулке раскосо шастал, утром уехал, баяли, что в Азов. Был и четвертый дар, и никто не отнял: черное солнце в небе сосновых стен. Черные круглые солнца - десятки, сотни. В Каменске было шесть или, может, семь. Радио дочке выдал начальник Саша, слушала Анна-Аннушка, не дыша: "Вот бы их видно было! Поют да пляшут... будто водички в засуху - из ковша, будто по сердцу гладят - тепло, утешно. Вот бы их видно было! Сапог, рука..." Так и ушла - под песни во тьме кромешной. Короток век - а Родина велика. Греет Вороньжу солнце свечным огарком. Анна ушла, а Родина все жива. Короток век... плывут в облаках подарки: кольца, платки, свидетельства и слова. Короток век... Господь в драгоценной ризе, в мирре и золоте тихо шепнет Петру: "Анне с Вороньжи завтра же - телевизор... Кем - не положено? Чтоб привезли к утру".
*** В Старом Каменске топят печи, Дым летит в Таборы, в Сысерть. Утверждают, что время лечит: Врут, наверное - только смерть.
Отпустила, иди. Но все же Веки щиплет каленый дым: Где-то бродит в тумане ёжик, Тот, который не стал моим,
Потому что мое - не сроки, А морошковые срока, Черный ворон да две сороки, Да в чекушке на полглотка.
Непростым да негладким - вечно Вместо туфель носить пимы... В Старом Каменске топят печи, Над Россией стоят дымы -
Над Россией, в которой ёжик, Лисы, лошади, воронье... Боль на дым из трубы похожа: Никуда не девать ее.