ЕРАНОВ Владимир Евгеньевич родился 25 октября 1974 года в Семипалатинске. Печатался в местной и областной периодике, в журнале «Огни Кузбасса», литературных альманахах «Кольчугинская осень», «Образ. Автор книги стихов «Когда б мне снова было двадцать лет...». Живет в Ленинске-Кузнецком.
* * *
Девочка моя Таня еще не имеет тайн, да и какие тайны бывают у маленьких Тань?
Таня не морщит носик, не делает скорбный вид, если животик ноет или зубик болит.
Небо ее в ромашках, добрый волшебник с ней, и даже коза рогатая не страх вызывает, а смех.
Самый ценный подарок для Тани горсть конфет. Хаос – ее порядок, а «да» означает «нет».
Так и живет, козявка, на улице топнет ногой: «Папа, а я казяла, что не пойду домой!»
Машет Таня руками, потешно являя злость, – так папу она ругает за несговорчивость.
* * *
Иметь или быть? Э. Фромм
Чужие печеньки всегда вкусней, чужие идеи – масштабней, чужая жена – своя рядом с ней не женщиной видится – бабой.
Дорога своя бесконечно длинна, чужие пути – окольней, вид безграничней и краше на простор – с чужой колокольни.
Куда взгляд ни кинь, везде видишь клин, другим свет везде зеленый, все как титаны, лишь ты один опять не найдешь силенок.
Когда иной поэт от сохи сызнова входит в моду, то ты потом на свои стихи без слез и смотреть не можешь.
А если кто-нибудь строит дом, в затратах не зная меры, была бы возможность – свои врезал в нем замки во все его двери.
Вот так и решаем – иметь или быть и тут же спешим, не по Фромму, чужой спиной свою спину прикрыть во время войн и погромов.
Но кто же, глаза отводя от стыда, избрал бы иную участь, ведь это единственный раз, когда чужое не кажется лучшим.
* * *
У меня калоши – чернозема цвет. Я мужик хороший, огородник – нет.
Помню, дело было по весне, на май, подогнали вилы, говорят – копай.
Зубья в землю вдвинув, все изрыл, как крот, – надсаждает спину этот огород.
Рассадил все грядки, погодил пока, возвращаюсь – гладко: хоть бы тень ростка.
Поднимался рано под диванный всхлип, на гряды из крана и из бочки лил,
удобряя пажить, счет неделям вел – огород мой так же, как король, был гол.
Проведя пол-лета в беготне такой, наконец на это я махнул рукой.
Надоело вусмерть получать взамен от работы – пустошь, от заботы – тлен.
Развеселый, в общем, у меня сюжет. Я мужик хороший, огородник – нет.
* * *
Я не помню обид на людей и на Бога, даже если забит и живу одиноко, даже если навзрыд плачу ночью в подушку, я не помню обид – потому-потому что.
Я не помню обид, как не помнят слепые переменчивый вид мест, где все они были, – свет, пространство, цвета мало, стало быть, значат, ибо эти места они помнят иначе.
Я не помню обид не напрасно, не всуе, пусть сбивают с копыт или только лупцуют, жизнь и та мне грозит сдвинуть с прежней орбиты, но не помню обид, так что даже обидно.
* * *
Смерть приходит внезапно, не от чьих-нибудь рук, не сегодня, не завтра, а когда-нибудь вдруг.
Ищет жертву, вражина, там, где каждый ей враг, не находит причину, а является так.
Проберется задами как-нибудь в темноте и тебя поджидает, но не вычислишь где.
И потом, воровато притворив ворота, входит в дом твой когда-то. Но не вспомнишь когда.
Бытовое
«Жизнь без идей загадки лишена, – за чашкой чая молвила жена, – иной из-за идей вступает в спор, другой идет на плаху и костер».
В ее словах не слышать я не мог какой-то подозрительный намек, поскольку над идеями не чах и избегал любых костров и плах.
Я не мыслитель вовсе, а пиит, но что поделать, раз жена велит. Весь день в раздумьях трудных морщил лоб, но ни одной идеи не наскреб.
И, ощущая, стало быть, вину, что не сумел порадовать жену, я как-то опасался между тем внезапно стать творцом философем.
«Как будем жить, когда ни бе ни ме ни у кого из нас нет на уме?» Но мне-то что, я тут же: «Не серчай! Пойдем, как прежде, пить на кухню чай».
* * *
Меня накрыло медным тазом всерьез, надолго, не впервой, причем накрыло как-то разом и как-то сразу с головой.
Я в нем отныне, как в пещере, и свой преследую расчет, а что – нигде не давит череп, грудь не теснит, в плечах не жмет.
Я обживаюсь в нем усердно, вникая в тайны бытия, со мною рядом по соседству притих такой же, как и я.
Мы под единым небом медным мусолим мысль, что всё – тщета, и не узрели за беседой, что не одни – нас больше ста.
Пока разглядывали эту гурьбу людей со всех сторон, их прибавлялось – стало где-то, по всем подсчетам, с миллион!
Рукой невидимой как в гетто мы вместе собраны зараз. Таз медный – это вся планета, вселенная – как медный таз...
...Когда, приняв тела на вырост, мы дух в них взращиваем свой, нас накрывает этим миром, как тазом медным, с головой.