Василий Киселев предложил «Огням Кузбасса» цикл стихотворений, который похож на огромный природный не очень гладко отесанный валун, лежащий где-то в Пространстве и Времени — то ли в самом его центре, то ли на задворках. Ну, а поскольку у Пространства и Времени нет ни центра, ни задворок, то этот валун Киселева лежит везде, куда ни глянь - и рядом, и вдали, и в памяти. Потому что этот валун — об афганской войне, участником которой довелось быть автору, проходя службу в Армии в 1980-82 годах. Служил он в Баграме. Ушел рядовым. Вернулся сержантом. С тех пор Афганистан в нем - навсегда. Он ушел из Афганистана. А Афганистан из него не ушел. Эхо этой войны будет долго отзываться в сердцах не только ее участников, но и тех, кто живет рядом с ними. А у нас рядом с ними живет вся страна. Поэтому и неотесанный афганский валун — везде. В разговорах, в поговорках, в фольклоре, в авторских стихах и прозе, в нормативной и ненормативной лексике. Неотесанность фольклора, особенно устного народного творчества -дело естественное, понятное и даже иногда приятное уху и глазу. Потому что именно в этих колдобинах, выбоинах, буграх неотесанности таится поэзия. В колдобинах и буграх авторских текстов таится то же самое. Но порой рука тянется — отесать авторский валун. Но, слава Богу, включается душа и говорит: начнешь отесывать, приглаживать, очищать - вычистишь поэзию. Пусть будет так как есть. Со всеми достоинствами и как бы недостатками, в которых видна и слышна яркая и тусклая, красивая и неказистая поэзия нашего трагического времени.
Бал выпускной – до утра! Над сельсоветом – знамя! Не ведал я горечь утрат и про «груз 200» не знал я. Прощайте, друзья и школа! Шахты! Холмы! Бараки! С отрубленной напрочь башкою, валялся в канаве Тараки...
Мечтал я учиться, работать! В прошлом – «Зарница»-игра… «Транспортники» в злом хороводе садились на базу Баграм.
В дорогу положит Соня – хлеб, кабачкову икру. Шмаляли навскид по босоте парни из ГРУ!
Пухом село запорошено… Песни на УКВ… «Нет ничего невозможного для воинов ВДВ!..»
Детство промчалось стрелою – будто арабский скакун! – Вася! Хватить филонить! А где это, город Кабул?
К звездам летели души! Мама шептала: – Аминь. – Гуляем! – с восточным радушьем, гостей принимал Амин.
– Васятка, ты просто затворник! Я – твой спасательный круг. Щелкали лихо затворами парни из ГРУ.
Дороги для Счастья открыты! Слава Народу – Творцу! В крови, опрокинув корыто, метался Амин по дворцу…
А Соня цветет! Невеста! Картошки полны закрома! Наутро вручал мне повестку местный военкомат.
В дорогу положит мама – яиц, сальца полкило. Не знал я о «Черных Тюльпанах». Я горы-то видел в кино.
Северный ветер осенний с листьями пляшет канкан. Нет, в Персии не был Есенин… И там, где-то рядом – Афган.
Напутствия речи гремели! Прощание будет недолгим. Старцы больные в Кремле, нас называли – «Долгом…»
1. ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ
Снег!.. А мне казалось – облетают cherry! И Амур-повеса – нас хотел вальнуть. Собирались старцы Тайною Вечерей, Затевали старцы – Новую Войну…
Каждый разглагольствовал, – круче, чем Чечерин. Приводились доводы – Силы и Ружья… Друг мой! – после этой самой вот Вечери Заживо сгорели все мои друзья…
– Да вы что, с ума там посходили, черти! Ну зачем нужна вам – Горная Страна? …Усмехалась нагло глупая Вечеря – И мой Голос Разума – здесь не проканал…
Мы для них лишь винтики, хуже быдла, черни. Но не по душе мне был такой расклад. Боги!... Покарайте молнией Вечерю! Но вручала Родина в руки автомат.
…Листья дней призыва – истончили черви. Стало лучшей музыкой – мне затвора «клацк». Друг мой! – если б не было этой вот Вечери, Сын пошел бы в школу… Где-то в первый класс.
Этот штука драный – этот янки Чейни – Каждому афганцу "Стингер" подарил. ... Снились дом, сад, мама, молочко, печенье, Яблочки из сада – Ешь, сын, витамин!..
Над моей могилой – ярких звезд свечение… В Сентябре, в России – хлещет звездопад! Вот бы взять дубину – разогнать Вечерю! Но Судьбину злую не вернуть назад… В Кандагаре
В Кандагаре, в Кандагаре Были мы в хмельном угаре, Я письмо строчил Тамаре, Врал безбожно обо всем…
В Кандагаре, в Кандагаре Мы летали как Икары И, как Зевсы, слали кару – «Духам»! С неба! Так, Васек?
В Кандагаре, в Кандагаре Подмигнули очи кари … Ах, Кариночка в ударе! Да и я был - «хлопец гарн».
В Кандагаре, в Кандагаре Могут шлепнуть по запаре, Только ты не парься паря, Скоро в отпуск в Абакан…
В Кандагаре, в Кандагаре, Наши лица все в загаре... Скажет мне с укором Гарик: - Что ж ты Саню не сберёг?
В Кандагаре, в Кандагаре, От утрат на сердце камень... Спирт заплещется в стакане: - За, Санька! Давай, Серёг!
В Кандагаре, в Кандагаре Снилась роща мне нагая И над юностью кругами Вороньё кружило: - КАРРРР…Р!
В Кандагаре, в Кандагаре Пахло смертью, пахло гарью… Так зачем ты хочешь, парень, Вновь вернуться в Кандагар?
ПИСЬМА СОНИ
«Нет, нет, ты не Остров!» И колокол в сердце бил ночью бессонной О доме, где мирно, уютно и просто. А в небе смеётся сибирское Солнце. А здесь - хлеб войны до безумия солон. (Но рад и такому - другого ведь нету...) Мне кожу дубило афганское Солнце – А снились снега, Томь-река и рассветы. Мы были, брат, частью Материка, Который зовется Советской Империей! Ночами шмалял в нас седой старикан: «Аллах акбар!» - в дуршлаг окна, и двери! В далеком краю, в тридесятом из царств, Мне письма писала красавица Соня… И я их хранил, разрезав матрац, И знал наизусть как любимые зонги. А Соня писала из жаркого лета: «Вчера ворожили с подружкою Светой … Пора поступать… купила билеты… Ну, почему ты такой безответный?» Ах, молодость! - все-то ей, брат, нипочем. Я горько шутил, от жажды иссохнув. Короткими бил, болело плечо. Слепило глаза мне афганское солнце.
Что было потом? – у хирурга спроси. И мне вспоминать больше нету резона. А ветер, как цензор! - листал, уносил Наивные письма красавицы Сони…
РУССКИЙ ВЕТЕР
Русский ветер прилетит на заре. Как я рад ему, здесь в душном Газни! Принесет дыханье спящих царевн, Принесет приветы мамы, родни…
Принесет он запах сжатых полей. (Их укрыл до весны снежный наст.) Эх, окликнуть бы Ивана: –Налей! Да пустые, брат, фляги у нас.
Русский ветер – мой надежнейший друг. Я его когда-то пил, как «Боржом». Я любил январи, холод вьюг, А теперь вот, солнцем в дым обожжен.
Русский ветер с моих детства холмов, Как устал он, пока долетел. Замотать бы мне очи чалмой, Окунуться б в родную метель.
У солдата, брат, простая судьба: Есть приказ – и все за нас решено, «Духи» взвизгнут: - Аллаха Акбар! И «калаш» расколет вдрызг тишину.
Русский ветер мне зашепчет: - Постой, Дай тебя напослед обниму!.. Мы с Егором спиртяги - по сто, Враз утопим тоску, как Муму!
Покачнется надо мною лазурь, Память сердце будет ночью казнить… Мы, как будто бы, соринка в глазу. В этом чертовом, ихнем Газни.
Русский ветер мне напомнит о той, Что на свете давно уже нет. Юра булькнет спиртяги глоток: - За Союз! За Сибирь! И за снег!
(А в Сибири, брат, снегов намело! Черный ворон закружил над селом. А в глазах у мамы – горе и грусть… - Я вернусь, мам, в апреле. – ВЕРНУСЬ!)
Русский ветер (в нем плачь Ярославн) Тихо скажет: - Я тебя сберегу. Шевелюра моя отросла… - Ну, давай-ка за дембель, Сергун!
Серый скинет сапог: - Ой-ля-ля! Дембельнемся мы скоро с тобой. Русский ветер будет долго гулять, Над моей непутевой Судьбой…
КОРЕФАН АНДРЮША
- Эх, сейчас ништяк бы, полежать на пляже! - Я бы пиво выпил - слышу треп ребят. Корефан Андрюша скрутит горло фляжки: - Два глотка, не больше, - скажет, – для тебя!
Разразись грозою, злого неба синька! Вспомнится, некстати, говор Томь-реки. Я был из Белово, он из Минусинска, В общем-то, как братья… Круче! Земляки!
Мы решали вместе той весной задачи. Воевать толково - тоже, брат, талант. Нас судьба хранила. Рядом шла удача. И терпим к неверным был их Бог- Аллах.
Мы в огне кромешном находили броды , А в часы затишья пели «Журавли» … Но : «Отставить песни! - грозно скажет ротный, – Хватит настальгировать! Братья-шурави!»
- С этакою хваткою, мы б разбили Роммеля, Где-то, за неделю! – Стас невыносим… Корефан Андрюша – юн, красив и скромен, Строен и подтянут. В отпуск!.. В Минусинск!..
Не нужна валюта и «добро» ОВИРа, Песнею прощальной струны зазвенят. Как я рад за друга! Как ему завидовал !.. (За семью морями - отпуск для меня…)
Но Злой Рок не спросит про твои расклады И его не спрячешь, скажем, на «губу». Я стоял небритый, хмурый и помятый В ноль часов по-местному, покидал Кабул.
А через неделю, принесли мне вести (Небушко с овчинку стало надо мной): «Корефан Андрюша твой.. стал.., стал грузом 200 – Слишком уж неравным был у них тот бой…»
Мама напечет ему с молочком оладий А почуяв СТРАШНОЕ - станет голосить… Мой дружок Андрюша в цинковом бушлате За сто дней до дембеля прибыл… в Минусинск…
СОЛДАТКА СОНЯ
У солдатки Сони – грустные глаза. У солдатки Сони – ватник весь в снегу! Нежных слов прощанья я ей не сказал, Расставались наспех… Утром… На бегу…
У солдатки Сони – две звезды в окне! У солдатки Сони – умный рыжий кот. А папаша Сони топит грусть в вине И его загулы длятся круглый год!
На солдатке Соне – братик и сестра… Обживает мать ее сельский наш погост… А я жру лепешки чуже-дальних стран. Сонина собака прячет в будке кость.
У солдатки Сони множество забот: Приготовить ужин, дров, угля, воды… Мне чужое солнце жжет огнем сапог. «Вань! Отдай-ка воду, слышишь? – молодым!..»
А в Сибири осень. Неулыбчив день. (Надо у соседки соли попросить.) На лицо солдатки набегает тень: - Дед опять нажрался… Дрыхнет, паразит!
У солдатки Сони – радость есть одна Написать сегодня мне в Афган письмо. А я пью спиртягу – залпом! И до дна! - Сань! Давай, возьмем-ка, «духов» на измор!
Засыпает Соня, сидя за столом. Ручка с черной пастой валится из рук… Мы идем в ущелье нагло, напролом! И стервятник в небе резко сузил круг…
Соня на заочный хочет в универ. Ей седые вьюги занесли крыльцо... - Федь, давай устроим "духам" фейерверк! Угостим их вволю, матом и свинцом!
А почтовый ящик запорошил снег. Хмурая цензура лапает конверт... Кому ляжет карта здесь залечь на век, Знает лишь стервятник... «Срежь его, Альберт!»
Снится Соне УЖАС! Нехороший сон Будто я вернулся весь седой, сожжен... - Ша! Прикройте спину Вовчик и Резо, Я за Жеку-кореша не отдал должок!
Соня врубит «Sony», там поет Дассен... В комнате - порядок... В мыслях - ералаш! - Эй, вы, мохнорылые! Принимай презент! Вам свинцовых птенчиков дарит мой "калаш"!
У солдатки Сони – кругом голова! На щеках у Сони – черные круги… Засыпает снегом черный котлован И качает звезды круговерть пурги…
ПОЛЕТ ВАЛЬКИРИЙ
Знаю, Ты отдыхаешь сейчас на Бали. Ешь салаты из крабов, ананасы и киви, А у нас здесь, любимая, за боями бои, Громкий стрекот «вертушек», как полеты Валькирий.
Океан – ее тело водою омой! Пусть она позабудет о каком-то Василии… Что есть ревность пред ликом смерти самой, Пред опасным полетом наших грозных Валькирий?
Солнце, ровный загар ей, прошу я, даруй. Ветры, чтоб не озябла, одеяло накиньте. Как прекрасна она в свете радужных струй! Мы когда-то купались с ней в море… Нагие…
И пригрезятся мне те далекие дни, Где пророчил нам счастье диковинный Сирин… От винта надо мною вальсирует нимб, Словно к Лику Святых причисляя Россию!
Мохнорылому «духу» стингер – брат, и до фени, Что я в мыслях с тобою пью холодный дайкири. Дай-то Бог нам воскреснуть, как сказочный феникс Из ночного полета, месть несущих Валькирий!..
ЧУЖОЕ НЕБО
А в небе чужом было мне неуютно, Смерть важно ходила по нашей кабине. В зеленых глазах санинструктора Юли Лежал, отражаясь, «двухсотый» Тропинин.
Да. Дело-то, ШВАХ! В небесах безотрадных Мы были для «духов», ну просто на блюде. Нас ждали в Баграме серьезные люди, Два шанса из ста – что вернемся обратно.
А Леша Тропинин молил нас: «Быстрей!» Его уж заждались на сельском погосте Березки и вербы… и ветер-пострел… Я губы кусал от обиды и злости…
О, небо чужое Я – пасынок твой, И сын многоликой Великой Империи! Там, в мае, от яблонь буянном и пенном Я рос на потребу нелепой из войн.
Читал Братьев Гримм и Шарля Перро, Крутил в нашем клубе на танцах пластинки. Казалось мне, жизнь - это сладкий пирог. Теперь он горчит… В перекрестие «стингера».
Плевать мне на смерть. На пули-дробины. Мне ящик из цинка еще не заказан. «Быстрее!.. Быстрее!..» - шептал нам Тропинин, И просьба Алеши – важнее приказа...
И в синьке чужой было мне так тоскливо. И смерть заводила со мной свои шашни. На Родине – осень. И теплые ливни. А я здесь иссох от жары и от жажды.
В душе моей - тяжесть утрат. Гроздья гнева. (А, Юльки глаза – так печальны и строги.) Мне Жизнь сохранило афганское небо, Чтоб сто лет спустя я писал эти строки.
ПЕРВАЯ ДЕВОЧКА
Первая девочка. Осень. И клёны пылали. Я тебя выдумал. Кто ты? И как тебя звали? Помнишь, с тобою мы в лес убегали с уроков? Тайну об этом не долго хранили сороки.
Был я смешным и наивным. Таким неумелым! (А у тебя юбочка вся перепачкана мелом...) Первая девочка губки в обиде надула. Всё это было давно! Ещё до Кабула…
Ну, а потом: МАТЬ-ПЕРЕМАТЬ! ГОРЯТ БЕНЗОВОЗЫ! (А в лазарете мне снились свидания в осень...) Первая девочка - фотка на тумбочке в раме. Как это было давно! Ещё до Баграма...
-Хватит, браток, ну, опять ты о ней. Ну, не парься! Первая девочка кружиться в свадебном вальсе. Писем не шлёт. И напрасны мои ожидания. О, это было давно! Ещё до Шинданда...
Первая девочка, как мы с тобой разминулись? Глянец альбома - воскреснет армейская юность. Я - справа третий (франт лопоухий в панаме)… Солнце нещадное встало в зените над нами...
Первая девочка. Снег нынче валит и валит. Я тебя выдумал... Где ты? И как тебя звали? Помнишь, смеялось над нами осеннее небо? Память мою засыпает декабрьским снегом. Сердце моё укрывает нетающим снегом. Кружат и кружат над Родиной белые снеги...
В БЕЛОМ ЛАЗАРЕТЕ
В Белом Лазарете, где лежат годами, Юная сестричка верила в меня. Мне жить не хотелось… Был на сердце камень… Бредил я… Судьбину клял и обвинял…
В Белом Лазарете, где лежат годами, Ольга Анатольевна, ставя промедол, Пела Песнь о Доме, где нарядны ставни, Где в июле вечером воздух свеж, медов.
В Белом Лазарете, где лежат годами, Мне заместо дома – жёсткая кровать. Спал я очень плохо. Ездил на каталке. И бывал рассвет мой снежен и кровав.
В Белом Лазарете, где лежат годами, Оля мне читала Байрона стихи. И над нами в небе громы грохотали. Я мечтал подняться. Метил в женихи.
Хорошо жилось мне в этом лазарете! Я из одуванчиков Оле плёл венок. Наплевав на гордость, сплетни и запреты, Приносила Оля фрукты и вино.
Как в раю небесном – было в Лазарете! Но однажды утром, рано на заре, Я бежал оттуда… Ша, Обитель Смерти! Прощевай навеки Вечный Лазарет!..
Прощевайте, горе, беды и печали! Поезд мой вздымает снег российских вёрст. Ольга Анатольевна плакала ночами… Оля, разве стою я ваших светлых слез?
…С той поры промчалось лет, наверно, тридцать. Я – душою молод, телом – постарел. Отчего же, друг мой, стал мне часто сниться В золоте рассвета – Белый Лазарет?
И сквозь вьюги холод кто-то мне долдонит: «Поздно – извиняться, поздно – извинять…» Оля Анатольевна, спой мне Песнь о Доме С крашеными ставнями, где так ждут меня!
Сны о далеком... Несбыточном...
Мне в Кандагаре – как в пыточной! Тягостно. Я издерган. Сны о Далеком… Несбыточном… Явь мне заменят надолго.
Пусть моя жизнь – убыточна. Радость с судьбой – разминулась. Сны о далеком… Несбыточном… Вновь воскрешают юность.
Домик, пургой занесенный, Мамин, в морозной тиши. Кажется, сказкой веселой Наша гражданская жизнь.
Там, кружит в вальсе Лидочка, Душу надеждою теша. Сны о далеком… Несбыточном… Вот, что меня здесь держит.
Тонкою связан ниточкой Я с отшумевшей весною. Сны о далеком… Несбыточном… Праздник. Всегда со мною.
«Съешь шоколада плиточку, И позабудь про Газни.» Сны о далеком… Несбыточном… Будто бы письма родни.
«Лида румяна, как пышечка! Вспомню, и станет теплей!» Сны о далеком, несбывшемся, Памяти сладкий плен.
Там снегири на ветках, Вербы в апреле цветут. Там, мне неведомы беды, Там я душою… А тут:
Эх, счас бы – вальс! Да с Лидочкой! Да переплыть Тобол! Сны о далеком, несбыточном – Сердца солдатского Боль…
КАРУСЕЛИ
Синих метелей чудны карусели! Кружит и кружит тебя и меня. Не на коней, а в сугроб мы уселись. Кот, испугавшись, куда-то слинял. Зимних каникул святые денёчки! Не было в мире счастливее детств! Красные щёки. Ясные очи. Робкие чувства ребячьих сердец.
Недолго кружили мои карусели, Судьба била дробью в тугой барабан. Кровавым бураном, свинцовой метелью Нас встретил, мальчишек, – суровый Афган! Кружили «вертушки», слетевши с катушек, И ротный кричал: «Ни шагу назад!..» Пылали машины… Дым… Было так душно, Что друг мой заметил: «Браток – это ад!» Но мы воскресали из Ада – Орфеи! Нам всё нипочём и, как с гуся вода… Ремарка просил рядовой Ерофеев: Мол, дай почитать. Приеду – отдам… Но он никуда уже не приехал… Машина горела свечой в Рождество, Металось в горах, обезумевши, эхо, Искал упоенья «калашника» ствол.
Эх! Всех мать-перемать! Желторотые птицы! Какой ветер занёс вас на поле войны?! Вам бы в парках гулять, да в девчонок влюбиться, А не быть удобрением для этой страны! Никогда не взойдёт, в прах сгоревшее семя... «Духи» - АМБА!!! Вас приветствует АК-мом Кисель! О, вы, Боги! Прошу: Тормозните же, Землю! Я сойду. Не по нраву мне её карусель. И пускай Ангелы Смерти надо мной хороводят, И подмоги не будет, хоть зови не зови … В моей памяти вечно - Ерофеев Володя Между адом и раем гонит свой грузовик...
В доме моём осень захлопает ставней И сердце покличет, туда, в Кандагар… Но время прикрикнет на память: Отставить! А в мыслях: Друзья… Лето… Юность… Афган… (- Нет, Вась, дембельнёмся – поехали к нам!) (- А книгу возьму я… Приеду – отдам…) Я с сыном иду по осеннему парку: – Пап, пап. Я хочу вон на ту карусель. На книжном развале куплю я Ремарка И вновь, как тогда, «от сель – и до сель»! А сын, оседлавши кота - котофеича Кричит от восторга: Быстрее! Быстрей! …Прислала письмо мне мать Ерофеева: «Приедь на Покров… У сынка – юбилей…»
ВИТЮША КРАВЧЕНКО
Кипр… Цветение мая… Я пью вино у кассы… И после пятой выпитой, видится мне мираж: Шибздик Витюша Кравченко, плюнув на букву приказа, Тащит, кряхтя, с поля боя - раненого меня…
Где ты, Витюша Кравченко? Чокнув «Столичной» сотку, Мы бы прошлись по былому -вихрем былых погонь! В сердце моем – вина. Колется хлеще осота. Торкает по ночам. Я потерял покой.
«Где ты, Витюша Кравченко?» – вторит мой друг Никифор. Я засолил тебе сало, брызжет сквозь крышку рассол. Помнишь, мечтали когда-то: «Братцы, махнем-ка на Кипр! Если и есть рай на свете – это, точняк, Лимассол!»
А в Лимассоле юных Ассолей Сонм! Пожалеешь, что не султан... Вспомню друзей я... Девушку Соню... И закричу в миражи… В никуда:
- Встаньте, ефрейтор Кравченко! Все Вас считают- Героем! Я награждаю Вас – Морем! Солнцем! Вином! Тишиной! Слышишь, вон там, Витюша, где-то за той горою, Стрекот «Вертушек» и, значит, ждут нас на борт с тобой...
Думы о той войне душу возьмут в капканы. И на щеках – впервые! вдруг проступает соль. А перед взором встают те, кто остался в Афгане. Их Светлой Памяти – пью. Скорбно притих Лимассол.
НОСТАЛЬГИЯ
Одиночество тихо ступает По пустым коридорам гостиниц. Дума горькая. Боль тупая В полночь сердце моё настигнет…
Боль о доме, где крашены ставни, Где сентябрь - хрустящий и синий. Вот бы бросить, навек оставить Бесприютнеший холод гостиниц!
Я рождён под звездою скитаний, Я покой на дорогу сменял. Берег юности, берег дальний Будет звать и манить меня…
Там – трубят журавлиные стаи, Меня кличет на ужин Аксинья, Там – в беде никого не оставят, Там – неведом злой холод гостиниц…
Боль отступит уже под утро, Солнце тронет мечети чужбин. И сквозь сон, и тревожный, и трудный, Мне привидятся те, что любил…
Мне милее Парижа, Марселя Снег сибирский моей Палестины! Одиночество стелет постель мне В диком холоде старых гостиниц…
НЕТ ИСХОДА
Я куплю в магазине два шкалика, Хлеб, «Родопи» и сыр, и пиво. Помяну в эту ночь Гену Жарикова А под утро – Саню Анфилова.
Эх, махнуть на Байкал бы, в походик! А не жизнь превращать в барахло… Буду бредить утиной охотой , На речной садясь пароход.
А потом побегу, как ошпаренный К тем, с кем дар в кабаках пропил. И с укором глядит Гена Жариков. И свой взор отводит – Анфилов.
По ночам я пишу о пропавших Там, в Афгане , нет даже могил… Будет верить в меня – Гена Жариков И еще, стопудово – Анфилов!
…«Духи» ждали в засаде анашой ушатаны, Что –то там про Аллаха истошно вопили. Но, злым кубарем вниз, АКМ-ом ужален. Спину мне прикрывали – Жариков и Анфилов…
Боль в рассказах моих – зашкалит! Безнадёга – по сердцу крапивой! Но протянет мне руку Жариков И плечо подставит Анфилов…
Время метит мне в сердце шпалером. В моих снах «духи», змеи, вампиры. Но прошепчет: « Крепись, браток!» - Жариков, И добавит : «Держись!»- Анфилов .
Под столом опрокинуты шкалики. «Пять утра» на часах пробило. Будет сон мой тревожен… И Жариков Покурить выйдет с Саней Анфиловым…
СЕРЖАНТУ НИКТО НЕ ПИШЕТ
Рядовые дождя строевой шаг чеканят по крыше. Я забросил в кювет свой афганский «на смерть» медальон. В эту хмурую осень никто, брат, сержанту не пишет. Мимо хаты его, отвернувшись, идет почтальон.
Я холодную воду с бодуна пью стаканами жадно. Я нестрижен-небрит. Абдулла, блин, из фильма! Басмач! Вот уж целую вечность никто не приходит к сержанту, Вот уж целую вечность он живет в ожидании письма…
Раз в неделю приносит ему «беломора» и хлеб, и консервы Антонина, соседка его, продавщица сельпо. Свежих белых снегов, словно сдачку, зашлет ему Север. Серж с утра и до ночи листает свой дембель-альбом.
Кот Баюн с голодухи убежал на пекарню – вот ржачка! Эх, махнуть бы к Олегу! Там охота, рыбалка, Чулым. Ворох сорванных листьев швыряет сентябрь в сержанта И в нетопленной хате – холодрыга! Не пахнет жилым.
Я песчинкой вселенной в листолете осеннем растаю, В придорожном кафе душу грею коктейлем двойным. Серж листает альбом, словно книгу судеб! Пьет, листает… И глядят с фотографий пацаны из далекой войны.
Брат! Мостки моей памяти обветшали, непрочны и шатки… Я опять завалюсь, как Ми-8! – в Баграм и Шинданд. Там приходят мне письма безусому в лычках сержанту, И я каждому слову, словно капельке Родины – рад!
У меня на столе аж до дырок зачитанный Маркес. Под столом рать бутылок «Столичной», «Посольской», коньяк. Над столом фотки Хема, Уайльда, Ремарка. И кругом – «бардельеро», разбитый в хамину кальян.
А сентябрь, оранжевый франт, кружит вальсы на нашей аллее, Где прощальным пожаром догорают калины кусты, Где Оксановы очи, словно яхонты ночью горели, В том далеком апреле, где нет ни «Прощай…», ни «Прости…»
Время нынче шайтаново. Улетела навек моя молодость. И непросто признать в третьем слева – в панаме меня. Север тучи пригнал – «эскадрилью сибирского холода». Рядовые дождя строевой шаг чеканят три дня.
Я уеду в Чулым из промокшего, грязного города. «Эй, браток, жми на газ! На вокзал! До упора нажми!» В жарком небе Афгана моя юность орехом расколота, Там, в прицеле у «Стингера», словно муха, забился наш «Ми»!
Опустевший перрон – ни любви, ни надежды, ни веры… Лишь кричит воронье да ветрище сбивает с пути. Эх! Почтовый мой голубь, растерял по дороге конверты. Их уже никому, никогда, ни за что не найти.
Рядовые снегов, как разведка, ступают неслышно. Я опять проворонил этой ночью их белый визит. Год за годом идет, а сержанту никто, брат, не пишет. Золотой лист берез утонул в непролазной грязи…
ОШИБКИ
Книгу захлопну о взятии Шипки, Столик накрою. Друг скоро придёт. Телек врублю, там Сергеич: «Ошибкой Был ввод в Афган». Замолчи, идиот!
(Ох, и достала речь комбайнёра! Сплошь демагогия. Мне не понять. Эх, счас бы выпить, да нет компаньона! Саня приедет, наверное, в пять...)
Утром собрались ОНИ и решили: Было не нужно... И, зря, мол, вошли... Так вот, братишка, мы стали «ошибкой», Подвиги наши стране не нужны.
Саня-Ошибка откроет калитку И улыбнётся: «Привет, Командор!» (Горы - насквозь нашей кровью пролиты! А ты про «ошибку» несёшь, комбайнёр!)
- Ну, проходи. Я заждался. С обеда Всё к остановке ходил. Променад. - Жданки прождал все? Ох, бедный ты, бедный. На вот "Столичную", хлеб, маринад.
Радостью сердце – приехал – прошито. Долго не виделись. Чья в том вина? Буду молчать я ему про «ошибку», Будем друзей и Афган вспоминать.
Кольку-Ошибку и Юру-Ошибку, Рыжий - ошибочно лёг там навек... Мысли роятся. Мне станет паршиво. Я посмотрю в поднебесье. Наверх.
- Нет, БМП - это круто!- Машина! - Стингеры! - кто их привёз? - Педераст! «Как Ваша жизнь?» - спросит Юра-Ошибка, Из облаков глядя грустно на нас...
– Памятник Лёхе отвёз я в Каширу, Скажет Санёк. Я «Opal» закурю. А в голове моей: Гады! Ошибка! - Что ж ты, братишка, задумчив? Угрюм?
Саня гитару возьмёт: Эй, «Тошибу» Ты погаси. Я "Посольской" налью. В снежной ночи сидят две Ошибки И «Мы уходим!» - негромко поют...