Опыт мотылька
Впервые я увидел Макса в апреле 94. В университете проходило состязание поэтов. Макс был безоговорочен. Он читал стихи из «Импрешэн» - лучшие свои стихи. Держался так, что доброжелатели бы сказали «раскованно», недоброжелатели «развязно». А ему как будто не было дела ни до тех, ни до других. Он был органическим поэтом. Ему как будто ничего не стоило быть поэтом. Казалось, поэзия была частью его метаболизма. Может быть, так и было. Может быть, это его и убило.
В тот день он стал «Князем поэтов». В результате появилась первая книжка «Короче говоря».
После этого фурора Макс на некоторое время вошел в литературную среду. Бывал на выступлениях. Приходил на занятия студий «АЗ», «Притомье». Вернее «приходили» - в это время его почти невозможно было встретить вне «Общества бездарных поэтов» - так называли себя троица которую возглавлял Уколов. Что там делал Макс – не очень понятно. Да и продолжалось это не долго.
Макс перестал бывать на студиях, вечерах. Хотя, когда сталкивались на улице – радовался, говорил что пишет, обещал зайти – и не приходил. Однажды пригласил в гости. Оказалось что жил он практически в соседнем доме. Через несколько дней я зашёл. У Макса были ещё какие-то гости, пили вино, негромко разговаривали. Сам Макс молчал… Не напряжённо, а рассеянно. Казалось, что ему всё равно, кто входит и выходит в двери его комнаты.
В последнюю нашу встречу, он был как-то весел. Как мне сейчас кажется – фатально весел. Прочитал стихотворение:
Новые рубежи.
Новые этажи.
Там, куда мы бежим.
Там, где ты хочешь жить.
Новые этажи.
Новые рубежи.
Там, куда мы бежим.
Если бежим.
Скажи.
В книге вторая строфа звучит по-другому. Но я записал, как запомнил тогда.
Осознанно ли, или интуитивно Макс шёл дорогой Георгия Иванова.
Сравните:
Мне говорят: я выиграл игру.
Мне всё равно. Я больше не играю.
Допустим, как поэт я не умру.
Зато как человек я умираю.
Г. Иванов
и
Извините за выражение.
Я играл на поражение.
…
Пепельница, мыльница
Да ещё чернильница –
Вот и всё, что нажито…
Что ещё прикажете?
М. Уколов
Понятно, что масштаб разный, но пафос, намеренная аскетичность поэтики, то, что сам Макс называл «простыми ходами», почти полное отсутствие метафор – все эти признаки вершин поэзии достигнутые Ивановым в «Портрете без сходства», присутствуют в лучших стихах Максима. И, так же как про Иванова, про Уколова можно сказать «Поэт зарезанный цивилизацией».
Максим Уколов
***
Я так тебя люблю, что говорю.
Загадывай число. Умножь его на десять.
Потом дели на пять, и умножай опять,
И возводи в квадрат или в любую степень.
Возьми все в скобки. Подведи черту.
Расставь над "и" все точки с запятыми
И помести в любую кислоту,
Потом дождись, пока любовь остынет.
Добавь стакан муки, потом – беги,
Считай шаги с поправкою на ветер.
Потом прибавь все это к тридцати
Годам, что ты живешь на этом свете.
Засунь все это в двести двадцать вольт
И отними за выдох до распада.
И вот ответ который очень прост:
Что ты опять ни в чем не виновата.
***
Девушки плачут березовым соком.
А я говорю электрическим током
О чем-то безумном, высоком, жестоком.
И тысячи истин взрываются соком.
И сок отправляется в путь по истокам.
И я говорю электрическим током.
И девушки плачут березовым соком.
А я говорю электрическим током
Безумно жестоким классическим слогом.
Общаясь как с равным и с чертом, и с Богом,
И новым Иудам, и новым пророкам,
И вам говорю. Электрическим током.
И девушки плачут березовым соком.
И я – говорю!
***
Мои стихи, увы, понятны всем.
Увы, они понятны не совсем.
Как то, что ты ни в чем не виновата,
Как результат деления на семь,
Как спусковой момент у автомата,
Как общего веселья карусель,
Где я почти кричу, то, что хочу,
Но как и вы, не знаю результата:
В чем ты опять ни в чем не виновата?
ПО ЧЕМУ Я ПИШУ
Я пишу стеклорезом
По скрижалям. Железом
По осьмушкам блокнотным,
По линеечкам нотным,
По тетрадкам учебным,
По рецептам никчемным,
По вечерним салонам,
По своим эталонам,
По купюрам. Зеленым.
И по хлебным талонам.
По углам коммунальным
И по картам игральным,
И по картам Генштаба,
Не считаясь с масштабом,
Недоступным Генштабу.
Я пишу по воде,
По Курильской гряде
Я пишу по Тибету,
Я пишу по тебе.
Я пишу по себе.
И, конечно, грешу,
Потому, что пишу
По душе. Стеклорезом.
Оставляя порезы.
***
… А черный кот твоих стихов не слышал.
Он под шумок тихонько в двери вышел,
И коридор привел его на крышу.
Любовь нас поджидает где попало.
Недаром ложка со стола упала.
А ты за ней полезла и упала.
Все происходит будто бы случайно.
Мы далеки от церемоний чайных.
Да и вообще от церемоний. В чайных.
Так память далека от совершенства,
Что я не помню чая совершенно.
Да и тебя не помню совершенно.
Да и себя не помню совершенно.
Я только помню то, что ты упала.
И падала. И падала. И пала!
И было мало даже где попало.
И сигарета даром истлевала,
Когда мы начинали все сначала,
О чем ты забывала
восемь лет.
***
Жаль, что ты забыла обо мне.
И меня несут в Бюро находок.
Позывные на чужой волне,
Как сигнал с потопленных подлодок,
До тебя доходят обо мне.
На войне, как на войне вдвойне.
И вдвойне одна в часы открытий -
Трещины, ползущей по стене
Гроздью грез и цепью без событий,
Градом слез, который истребитель
До тебя доносит обо мне, -
Ты лежишь в кровати, как на дне.
Вся в огне. От непрочтенных писем,
Что тебе доносят обо мне
Птицы, по своим каналам лисьим.
Этих писем, как Бюро – находок,
Ты не ждешь с потопленных подлодок.
***
Ты спросишь: Что дальше? – А дальше не надо.
Не каждой загадке придуман ответ.
Сработал простой механизм снегопада,
Включилась механика звездных парадов,
Проснулась горячая кровь конокрада
В какой-то особенно ранний рассвет
Припомнились гильзы из детского клада,
И спелые яблоки райского сада,
Статистика белых ночей Ленинграда,
Печенье для птиц за фамильной оградой,
Чужая слеза при поднятии флага
В какой-то особенно важный рассвет
Сгодилось перо и любая бумага…
И даже по нотам гитарного лада
Предельно простой механизм перепада
Сработал как надо.
/Но это секрет. /
***
Когда я начал говорить, вокруг гудел вокзал!
Но я так сладко говорил железным поездам,
Пока тебя не убедил /зачем, не знаю сам/,
Что не доехать, не дойти по шпалам к островам,
Где ты должна меня узнать по алым парусам.
Что невозможно жить на "пять", на треть глотнув стакан.
Что все пути ведут не в Рим. А мимо. В ресторан,
Где посидим до без пяти, потом сорвем стоп-кран.
***
Этот блюз, конечно, плюс
Нестареющей пластинке.
И пластинка тоже плюс
К атмосфере вечеринки.
Вечеринка тоже плюс
В моей жизни холостяцкой.
Ну а жизнь – она есть жизнь
Минус я. Плюс – минус Датский.
***
…А мы на кухне собирали самолет,
Хотя не знали, как отправиться в полет.
Хотя мы знали много умных гитик,
И каждый был вполне серьезный критик,
Вполне сложившийся к ошибке аналитик,
К открытию готовый теоретик
И, в общем-то, готовый винтик-шпунтик.
Мы собирали самолет сначала.
Потом ты ни за что не отвечала.
***
По букве собирается строка.
О ней не забывает, как о шраме,
Кто наработал опыт мотылька,
Уверенно летящего на пламя,
Где ты меня ждала издалека,
И вышивала для пророка знамя
Твоя, увы, неверная рука…
О чем никак не сказано в Коране.
***
Я выбился из расписанья.
Пора на списанье.
Извините за выражение.
Я играл на поражение.
Одиночество – вот мое отрочество,
Отечество и отчество.
Все уже прострочено, отточено,
Обесточено, к сожалению,
Беспочвенно наворочено.
Пепельница, мыльница,
Да еще чернильница -
Вот и все что нажито.
Что еще прикажете?
Впервые я увидел Макса в апреле 94. В университете проходило состязание поэтов. Макс был безоговорочен. Он читал стихи из «Импрешэн» - лучшие свои стихи. Держался так, что доброжелатели бы сказали «раскованно», недоброжелатели «развязно». А ему как будто не было дела ни до тех, ни до других. Он был органическим поэтом. Ему как будто ничего не стоило быть поэтом. Казалось, поэзия была частью его метаболизма. Может быть, так и было. Может быть, это его и убило.
В тот день он стал «Князем поэтов». В результате появилась первая книжка «Короче говоря».
После этого фурора Макс на некоторое время вошел в литературную среду. Бывал на выступлениях. Приходил на занятия студий «АЗ», «Притомье». Вернее «приходили» - в это время его почти невозможно было встретить вне «Общества бездарных поэтов» - так называли себя троица которую возглавлял Уколов. Что там делал Макс – не очень понятно. Да и продолжалось это не долго.
Макс перестал бывать на студиях, вечерах. Хотя, когда сталкивались на улице – радовался, говорил что пишет, обещал зайти – и не приходил. Однажды пригласил в гости. Оказалось что жил он практически в соседнем доме. Через несколько дней я зашёл. У Макса были ещё какие-то гости, пили вино, негромко разговаривали. Сам Макс молчал… Не напряжённо, а рассеянно. Казалось, что ему всё равно, кто входит и выходит в двери его комнаты.
В последнюю нашу встречу, он был как-то весел. Как мне сейчас кажется – фатально весел. Прочитал стихотворение:
Новые рубежи.
Новые этажи.
Там, куда мы бежим.
Там, где ты хочешь жить.
Новые этажи.
Новые рубежи.
Там, куда мы бежим.
Если бежим.
Скажи.
В книге вторая строфа звучит по-другому. Но я записал, как запомнил тогда.
Осознанно ли, или интуитивно Макс шёл дорогой Георгия Иванова.
Сравните:
Мне говорят: я выиграл игру.
Мне всё равно. Я больше не играю.
Допустим, как поэт я не умру.
Зато как человек я умираю.
Г. Иванов
и
Извините за выражение.
Я играл на поражение.
…
Пепельница, мыльница
Да ещё чернильница –
Вот и всё, что нажито…
Что ещё прикажете?
М. Уколов
Понятно, что масштаб разный, но пафос, намеренная аскетичность поэтики, то, что сам Макс называл «простыми ходами», почти полное отсутствие метафор – все эти признаки вершин поэзии достигнутые Ивановым в «Портрете без сходства», присутствуют в лучших стихах Максима. И, так же как про Иванова, про Уколова можно сказать «Поэт зарезанный цивилизацией».
Д. Мурзин
Максим Уколов
***
Я так тебя люблю, что говорю.
Загадывай число. Умножь его на десять.
Потом дели на пять, и умножай опять,
И возводи в квадрат или в любую степень.
Возьми все в скобки. Подведи черту.
Расставь над "и" все точки с запятыми
И помести в любую кислоту,
Потом дождись, пока любовь остынет.
Добавь стакан муки, потом – беги,
Считай шаги с поправкою на ветер.
Потом прибавь все это к тридцати
Годам, что ты живешь на этом свете.
Засунь все это в двести двадцать вольт
И отними за выдох до распада.
И вот ответ который очень прост:
Что ты опять ни в чем не виновата.
***
Девушки плачут березовым соком.
А я говорю электрическим током
О чем-то безумном, высоком, жестоком.
И тысячи истин взрываются соком.
И сок отправляется в путь по истокам.
И я говорю электрическим током.
И девушки плачут березовым соком.
А я говорю электрическим током
Безумно жестоким классическим слогом.
Общаясь как с равным и с чертом, и с Богом,
И новым Иудам, и новым пророкам,
И вам говорю. Электрическим током.
И девушки плачут березовым соком.
И я – говорю!
***
Мои стихи, увы, понятны всем.
Увы, они понятны не совсем.
Как то, что ты ни в чем не виновата,
Как результат деления на семь,
Как спусковой момент у автомата,
Как общего веселья карусель,
Где я почти кричу, то, что хочу,
Но как и вы, не знаю результата:
В чем ты опять ни в чем не виновата?
ПО ЧЕМУ Я ПИШУ
Я пишу стеклорезом
По скрижалям. Железом
По осьмушкам блокнотным,
По линеечкам нотным,
По тетрадкам учебным,
По рецептам никчемным,
По вечерним салонам,
По своим эталонам,
По купюрам. Зеленым.
И по хлебным талонам.
По углам коммунальным
И по картам игральным,
И по картам Генштаба,
Не считаясь с масштабом,
Недоступным Генштабу.
Я пишу по воде,
По Курильской гряде
Я пишу по Тибету,
Я пишу по тебе.
Я пишу по себе.
И, конечно, грешу,
Потому, что пишу
По душе. Стеклорезом.
Оставляя порезы.
***
… А черный кот твоих стихов не слышал.
Он под шумок тихонько в двери вышел,
И коридор привел его на крышу.
Любовь нас поджидает где попало.
Недаром ложка со стола упала.
А ты за ней полезла и упала.
Все происходит будто бы случайно.
Мы далеки от церемоний чайных.
Да и вообще от церемоний. В чайных.
Так память далека от совершенства,
Что я не помню чая совершенно.
Да и тебя не помню совершенно.
Да и себя не помню совершенно.
Я только помню то, что ты упала.
И падала. И падала. И пала!
И было мало даже где попало.
И сигарета даром истлевала,
Когда мы начинали все сначала,
О чем ты забывала
восемь лет.
***
Жаль, что ты забыла обо мне.
И меня несут в Бюро находок.
Позывные на чужой волне,
Как сигнал с потопленных подлодок,
До тебя доходят обо мне.
На войне, как на войне вдвойне.
И вдвойне одна в часы открытий -
Трещины, ползущей по стене
Гроздью грез и цепью без событий,
Градом слез, который истребитель
До тебя доносит обо мне, -
Ты лежишь в кровати, как на дне.
Вся в огне. От непрочтенных писем,
Что тебе доносят обо мне
Птицы, по своим каналам лисьим.
Этих писем, как Бюро – находок,
Ты не ждешь с потопленных подлодок.
***
Ты спросишь: Что дальше? – А дальше не надо.
Не каждой загадке придуман ответ.
Сработал простой механизм снегопада,
Включилась механика звездных парадов,
Проснулась горячая кровь конокрада
В какой-то особенно ранний рассвет
Припомнились гильзы из детского клада,
И спелые яблоки райского сада,
Статистика белых ночей Ленинграда,
Печенье для птиц за фамильной оградой,
Чужая слеза при поднятии флага
В какой-то особенно важный рассвет
Сгодилось перо и любая бумага…
И даже по нотам гитарного лада
Предельно простой механизм перепада
Сработал как надо.
/Но это секрет. /
***
Когда я начал говорить, вокруг гудел вокзал!
Но я так сладко говорил железным поездам,
Пока тебя не убедил /зачем, не знаю сам/,
Что не доехать, не дойти по шпалам к островам,
Где ты должна меня узнать по алым парусам.
Что невозможно жить на "пять", на треть глотнув стакан.
Что все пути ведут не в Рим. А мимо. В ресторан,
Где посидим до без пяти, потом сорвем стоп-кран.
***
Этот блюз, конечно, плюс
Нестареющей пластинке.
И пластинка тоже плюс
К атмосфере вечеринки.
Вечеринка тоже плюс
В моей жизни холостяцкой.
Ну а жизнь – она есть жизнь
Минус я. Плюс – минус Датский.
***
…А мы на кухне собирали самолет,
Хотя не знали, как отправиться в полет.
Хотя мы знали много умных гитик,
И каждый был вполне серьезный критик,
Вполне сложившийся к ошибке аналитик,
К открытию готовый теоретик
И, в общем-то, готовый винтик-шпунтик.
Мы собирали самолет сначала.
Потом ты ни за что не отвечала.
***
По букве собирается строка.
О ней не забывает, как о шраме,
Кто наработал опыт мотылька,
Уверенно летящего на пламя,
Где ты меня ждала издалека,
И вышивала для пророка знамя
Твоя, увы, неверная рука…
О чем никак не сказано в Коране.
***
Я выбился из расписанья.
Пора на списанье.
Извините за выражение.
Я играл на поражение.
Одиночество – вот мое отрочество,
Отечество и отчество.
Все уже прострочено, отточено,
Обесточено, к сожалению,
Беспочвенно наворочено.
Пепельница, мыльница,
Да еще чернильница -
Вот и все что нажито.
Что еще прикажете?