КУЛАКОВ Вадим родился 17 ноября 2001 года. Прозаик, поэт. Публикации в «Литературной газете», «Пролиткульте», журналах «Поэзия. Двадцать первый век Новой эры», «Симбирск», «Гостиный двор», «Север», «Ротонда». Занял 2-е место в IX Всероссийском конкурсе молодых поэтов «Зелёный листок». Вошел в лонг-лист литературной премии «Гипертекст». Финалист программы «Проводники культуры». 3-е место в номинации «Проза» и 2-е место в номинации «Поэзия» в конкурсе «Зачет». Лауреат конкурса «Северная звезда» литературного журнала «Север» в номинации «Проза». Живет в Орехово-Зуеве.
Публикация рекомендована Всероссийским открытым фестивалем молодых поэтов «Мцыри».
Вадим КУЛАКОВ
ПУСТОТА ЗА НАДЕЖНЫМ ШТАКЕТНИКОМ
«ВОЛОГДА»
Напротив улицы Рубцова,
вдоль реставрированных храмов,
мы растекаемся, как слово,
как будто кусаная рана
сонливо-северного неба,
дремуче-северного текста,
небрито-северного снега
и неудавшегося бегства,
и мы останемся в заводах
и выживающих поселках,
в былинах, молчаливых водах,
в суровых елках,
в панельных и балконных сутках,
на свитере: леса, медведи...
Напрасно собираешь сумку,
мы не уедем.
***
Свет. Снегопад. Снегопад превращался в мрак,
в город Нигде, Неизвестный район и поселок Никак,
там, как положено, жили прозрачные люди,
пряталось местное чудище, – стой, не шуми, разбудим –
выдачи пункт, алкомаркет, одна остановка,
люди трудились, питались, порой надевали обновки,
памятник строго смотрел на пустырь, молодежь ругал.
В спину всегда ударяла пурга:
снег пролезал везде, становилась бледнее кровь,
в снах приходили рассветы, потрескиванья костров.
Шум поездов вдалеке нам казался прорехой –
с раннего детства мы все собирались уехать,
тонкое тело твое не для этих морозов...
Выхода нет, есть лишь белая хищная россыпь,
есть постоянство: твой ропот, кровать и работа,
нас тут оставили, мы тут оставим кого-то.
***
Гибнут слизни в растворе поваренной соли, дешевой горчицы,
«Ароматное» мыло втирается в кожу до скрипа и сладости,
загустели пионы: прапрадед сегодня приснится,
позовет на веранду чаевничать, вы, как обычно, поладите,
запыленный громоздкий киот никогда никому не продашь,
как тот черный «Рубин», как тот велик с пробитыми шинами,
как не снимешь давно пожелтевший ничейный пейзаж,
ведь тогда станет ближе столетняя ругань мышиная,
электричка ворчит вдалеке – это плач тектонических плит,
недосып машиниста и сон молодых безбилетников...
Обессилел фонарь, мир исчез, повсеместно царит
пустота за надежным штакетником.
***
В блестящем фантике светло,
его по улице несло
и положило на траву.
Сопит и думает: «Живу,
пропитан солнечным лучом,
теперь и ветер нипочем,
останусь в этой красоте...»
А больше света нет нигде.
***
Из пяти прирученных цветов выживает один,
остальные повержены солнцем негреющим, скукой и засухой,
электрической вывеской бьет тишину круглосуточный магазин,
улыбаясь, крадется месяц, все знают, что прячет за пазухой...
И в любой парикмахерской спрятано женское имя,
это лето окутано осенью и волосами твоими.
***
Сквозь апрельскую стойкую ночь
проступают слезинки аллергиков,
ты мечтаешь меня растолочь
своей нежностью. Вновь опровергнута
шаровидность Земли. На посту
ночь хитрее колдуньи-царицы:
если долго бежать в темноту,
в нее можно совсем провалиться.
Долго копится звездная пыль
под российской скрипучей кроватью,
слышно: ветер могучий простыл;
ты готова сейчас разорваться.
Ночь меняет указ и число
громыхают потертые латы,
и волнуется, бьет о стекло
своей лапой кустарник мохнатый.
Публикация рекомендована Всероссийским открытым фестивалем молодых поэтов «Мцыри».
Вадим КУЛАКОВ
ПУСТОТА ЗА НАДЕЖНЫМ ШТАКЕТНИКОМ
«ВОЛОГДА»
Напротив улицы Рубцова,
вдоль реставрированных храмов,
мы растекаемся, как слово,
как будто кусаная рана
сонливо-северного неба,
дремуче-северного текста,
небрито-северного снега
и неудавшегося бегства,
и мы останемся в заводах
и выживающих поселках,
в былинах, молчаливых водах,
в суровых елках,
в панельных и балконных сутках,
на свитере: леса, медведи...
Напрасно собираешь сумку,
мы не уедем.
***
Свет. Снегопад. Снегопад превращался в мрак,
в город Нигде, Неизвестный район и поселок Никак,
там, как положено, жили прозрачные люди,
пряталось местное чудище, – стой, не шуми, разбудим –
выдачи пункт, алкомаркет, одна остановка,
люди трудились, питались, порой надевали обновки,
памятник строго смотрел на пустырь, молодежь ругал.
В спину всегда ударяла пурга:
снег пролезал везде, становилась бледнее кровь,
в снах приходили рассветы, потрескиванья костров.
Шум поездов вдалеке нам казался прорехой –
с раннего детства мы все собирались уехать,
тонкое тело твое не для этих морозов...
Выхода нет, есть лишь белая хищная россыпь,
есть постоянство: твой ропот, кровать и работа,
нас тут оставили, мы тут оставим кого-то.
***
Гибнут слизни в растворе поваренной соли, дешевой горчицы,
«Ароматное» мыло втирается в кожу до скрипа и сладости,
загустели пионы: прапрадед сегодня приснится,
позовет на веранду чаевничать, вы, как обычно, поладите,
запыленный громоздкий киот никогда никому не продашь,
как тот черный «Рубин», как тот велик с пробитыми шинами,
как не снимешь давно пожелтевший ничейный пейзаж,
ведь тогда станет ближе столетняя ругань мышиная,
электричка ворчит вдалеке – это плач тектонических плит,
недосып машиниста и сон молодых безбилетников...
Обессилел фонарь, мир исчез, повсеместно царит
пустота за надежным штакетником.
***
В блестящем фантике светло,
его по улице несло
и положило на траву.
Сопит и думает: «Живу,
пропитан солнечным лучом,
теперь и ветер нипочем,
останусь в этой красоте...»
А больше света нет нигде.
***
Из пяти прирученных цветов выживает один,
остальные повержены солнцем негреющим, скукой и засухой,
электрической вывеской бьет тишину круглосуточный магазин,
улыбаясь, крадется месяц, все знают, что прячет за пазухой...
И в любой парикмахерской спрятано женское имя,
это лето окутано осенью и волосами твоими.
***
Сквозь апрельскую стойкую ночь
проступают слезинки аллергиков,
ты мечтаешь меня растолочь
своей нежностью. Вновь опровергнута
шаровидность Земли. На посту
ночь хитрее колдуньи-царицы:
если долго бежать в темноту,
в нее можно совсем провалиться.
Долго копится звездная пыль
под российской скрипучей кроватью,
слышно: ветер могучий простыл;
ты готова сейчас разорваться.
Ночь меняет указ и число
громыхают потертые латы,
и волнуется, бьет о стекло
своей лапой кустарник мохнатый.