*** Замоленные хаты, глохнет день, сквозь кроны пропуская пар дремучий; я выжил, потому что выпал случай, так приданное счастье не разлей.
Там ров на рве, где небо отвело, где лесополки в степи превращались – по котелкам разлитый суп со щами и осенью хранимое тепло
остались в белых стенах на крови, в накрытых окнах пуховой периной, остался мир, который не любимый, но выживший благодаря любви. 2024
*** Эта девушка рисовала глазами на портьере какого-то бархата хаотичные контуры в один из таких вечеров, когда небо пушистее прежнего; эта девушка – тонкий стан, укладка русых волос, походка княгини и чистопробный серпентиновый взгляд, отпечатавшийся в голове, вперемешку с донбасскими терриконами – очень редко, но будто бы смотрела в мою сторону.
Впереди было множество месяцев одиночества, бесконечных выездов, зудящих костей, пейзажа поломанного; позади – ровно столько же солдатского пота и летних кусливых клопов, промокших носков и невысушеной надежды.
Я запомнил её, потерявши в толпе, а когда встретил снова, она стала моей женой. 2025
*** Я исповедовался, глядя в окоём, заложенный полётами гнилыми, окна, где вычерчены позывные и города попавшимся углём.
Разбросанные Богом по стране; нам остаётся – заново родиться, когда мироточат на стенах лица, дрожащие, как воздух в феврале.
А над донецкой степью рой идёт, вороны кружат паводком у солнца, которое сквозь зимнесвод проснётся и встанет снова горлу поперёк,
и террикона дым за тентом поднятым, и штурмовик в броне, словно в исподнем; в лесу горит, теряясь, уголёк. 2024
*** Кашель, до блевотины кашель. Выезды, бессонница, мартовская оторопь. Перед сном закроешь глаза, скачут клопы по коже, сальные лица солдат.
Истопник закурил уставные сигареты, открыв поддувало: сколько радости в этом мире и хватает безлюдного, малого.
Отпроситься бы у командира, скинуть грязь многолетнюю в пропасть: хмель, скрещённый со снятым налом, добавляет тоски; перешлёшь что-то «в дом» и оставишь на табак, часть отложишь в казну роты, чтобы был счастлив товарищ.
Поле выгорит, выцветет небо, боль заглушится, но не уйдёт. Чешут гребни пушистые солнечный стяг и аллею разорванных одноэтажек, где я верил, там тонут и тонут – горько плачут, встречая весну. 2025
*** Оклемались – распутица спит под безножными тучами в ссылке, чернозём, будто детской присыпкой припорошен. Зима. Антрацит.
Тыл глубокий. Колышется ночь, и в зените раскиданы вспышки, эту нёбную сушь растолочь папиросы помогут и спички.
«Вы проездом, а мы – до конца тут на службе» – скребут тыловые, подметая сугробы с крыльца, и все лица суровые, злые.
Да и сам я почти тыловик, фронт усердное дело, братуха, где от сердца до резкого звука только миг;
где гоняла судьба задарма, целовала в макушку и каску, там во рве – лишь лопата, кирка и цыганское небо раскраской.
Только тело своё донести и забыться в уюте, как прежде, в этой польской, китайской одежде: я уже не на фронте, прости,
Злой отдушины крик не впервой, – мерно тонут порывы и юность – говоришь, что фельдмаршал Кутузов не знавал, где состав рядовой?..
где главнее докладами взять и отрезать на тяге собачьей, что осталось – в палатке забрать: есть ли толк, видит он или бачит?
Возводились и плавились сны, и соломенной смерти навстречу мы идём на последнюю сечу, полуживы и полумертвы. 2025