Амир Сабиров
***
Замоленные хаты, глохнет день,
сквозь кроны пропуская пар дремучий;
я выжил, потому что выпал случай,
так приданное счастье не разлей.
Там ров на рве, где небо отвело,
где лесополки в степи превращались –
по котелкам разлитый суп со щами
и осенью хранимое тепло
остались в белых стенах на крови,
в накрытых окнах пуховой периной,
остался мир, который не любимый,
но выживший благодаря любви.
2024
***
Эта девушка рисовала глазами
на портьере какого-то бархата
хаотичные контуры
в один из таких вечеров,
когда небо пушистее прежнего;
эта девушка – тонкий стан,
укладка русых волос,
походка княгини и чистопробный
серпентиновый взгляд,
отпечатавшийся в голове,
вперемешку с донбасскими терриконами –
очень редко, но будто бы
смотрела в мою сторону.
Впереди было множество месяцев
одиночества,
бесконечных выездов,
зудящих костей,
пейзажа поломанного;
позади – ровно столько же
солдатского пота и летних кусливых
клопов,
промокших носков
и невысушеной надежды.
Я запомнил её,
потерявши в толпе,
а когда встретил снова,
она стала моей женой.
2025
***
Я исповедовался, глядя в окоём,
заложенный полётами гнилыми,
окна, где вычерчены позывные
и города попавшимся углём.
Разбросанные Богом по стране;
нам остаётся – заново родиться,
когда мироточат на стенах лица,
дрожащие, как воздух в феврале.
А над донецкой степью рой идёт,
вороны кружат паводком у солнца,
которое сквозь зимнесвод проснётся
и встанет снова горлу поперёк,
и террикона дым за тентом поднятым,
и штурмовик в броне, словно в исподнем;
в лесу горит, теряясь, уголёк.
2024
***
Кашель, до блевотины кашель.
Выезды, бессонница, мартовская оторопь.
Перед сном закроешь глаза,
скачут клопы по коже,
сальные лица солдат.
Истопник закурил уставные
сигареты, открыв поддувало:
сколько радости в этом мире
и хватает безлюдного, малого.
Отпроситься бы у командира,
скинуть грязь многолетнюю в пропасть:
хмель, скрещённый со снятым налом,
добавляет тоски;
перешлёшь что-то «в дом» и оставишь
на табак, часть отложишь в казну
роты, чтобы был счастлив товарищ.
Поле выгорит, выцветет небо,
боль заглушится, но не уйдёт.
Чешут гребни пушистые солнечный стяг
и аллею разорванных одноэтажек,
где я верил, там тонут и тонут –
горько плачут, встречая весну.
2025
***
Оклемались – распутица спит
под безножными тучами в ссылке,
чернозём, будто детской присыпкой
припорошен.
Зима.
Антрацит.
Тыл глубокий. Колышется ночь,
и в зените раскиданы вспышки,
эту нёбную сушь растолочь
папиросы помогут и спички.
«Вы проездом, а мы – до конца
тут на службе» – скребут тыловые,
подметая сугробы с крыльца,
и все лица суровые, злые.
Да и сам я почти тыловик,
фронт усердное дело, братуха,
где от сердца до резкого звука
только миг;
где гоняла судьба задарма,
целовала в макушку и каску,
там во рве – лишь лопата, кирка
и цыганское небо раскраской.
Только тело своё донести
и забыться в уюте, как прежде,
в этой польской, китайской одежде:
я уже не на фронте, прости,
Злой отдушины крик не впервой,
– мерно тонут порывы и юность –
говоришь, что фельдмаршал Кутузов
не знавал, где состав рядовой?..
где главнее докладами взять
и отрезать на тяге собачьей,
что осталось – в палатке забрать:
есть ли толк, видит он или бачит?
Возводились и плавились сны,
и соломенной смерти навстречу
мы идём на последнюю сечу,
полуживы и полумертвы.
2025
***
Замоленные хаты, глохнет день,
сквозь кроны пропуская пар дремучий;
я выжил, потому что выпал случай,
так приданное счастье не разлей.
Там ров на рве, где небо отвело,
где лесополки в степи превращались –
по котелкам разлитый суп со щами
и осенью хранимое тепло
остались в белых стенах на крови,
в накрытых окнах пуховой периной,
остался мир, который не любимый,
но выживший благодаря любви.
2024
***
Эта девушка рисовала глазами
на портьере какого-то бархата
хаотичные контуры
в один из таких вечеров,
когда небо пушистее прежнего;
эта девушка – тонкий стан,
укладка русых волос,
походка княгини и чистопробный
серпентиновый взгляд,
отпечатавшийся в голове,
вперемешку с донбасскими терриконами –
очень редко, но будто бы
смотрела в мою сторону.
Впереди было множество месяцев
одиночества,
бесконечных выездов,
зудящих костей,
пейзажа поломанного;
позади – ровно столько же
солдатского пота и летних кусливых
клопов,
промокших носков
и невысушеной надежды.
Я запомнил её,
потерявши в толпе,
а когда встретил снова,
она стала моей женой.
2025
***
Я исповедовался, глядя в окоём,
заложенный полётами гнилыми,
окна, где вычерчены позывные
и города попавшимся углём.
Разбросанные Богом по стране;
нам остаётся – заново родиться,
когда мироточат на стенах лица,
дрожащие, как воздух в феврале.
А над донецкой степью рой идёт,
вороны кружат паводком у солнца,
которое сквозь зимнесвод проснётся
и встанет снова горлу поперёк,
и террикона дым за тентом поднятым,
и штурмовик в броне, словно в исподнем;
в лесу горит, теряясь, уголёк.
2024
***
Кашель, до блевотины кашель.
Выезды, бессонница, мартовская оторопь.
Перед сном закроешь глаза,
скачут клопы по коже,
сальные лица солдат.
Истопник закурил уставные
сигареты, открыв поддувало:
сколько радости в этом мире
и хватает безлюдного, малого.
Отпроситься бы у командира,
скинуть грязь многолетнюю в пропасть:
хмель, скрещённый со снятым налом,
добавляет тоски;
перешлёшь что-то «в дом» и оставишь
на табак, часть отложишь в казну
роты, чтобы был счастлив товарищ.
Поле выгорит, выцветет небо,
боль заглушится, но не уйдёт.
Чешут гребни пушистые солнечный стяг
и аллею разорванных одноэтажек,
где я верил, там тонут и тонут –
горько плачут, встречая весну.
2025
***
Оклемались – распутица спит
под безножными тучами в ссылке,
чернозём, будто детской присыпкой
припорошен.
Зима.
Антрацит.
Тыл глубокий. Колышется ночь,
и в зените раскиданы вспышки,
эту нёбную сушь растолочь
папиросы помогут и спички.
«Вы проездом, а мы – до конца
тут на службе» – скребут тыловые,
подметая сугробы с крыльца,
и все лица суровые, злые.
Да и сам я почти тыловик,
фронт усердное дело, братуха,
где от сердца до резкого звука
только миг;
где гоняла судьба задарма,
целовала в макушку и каску,
там во рве – лишь лопата, кирка
и цыганское небо раскраской.
Только тело своё донести
и забыться в уюте, как прежде,
в этой польской, китайской одежде:
я уже не на фронте, прости,
Злой отдушины крик не впервой,
– мерно тонут порывы и юность –
говоришь, что фельдмаршал Кутузов
не знавал, где состав рядовой?..
где главнее докладами взять
и отрезать на тяге собачьей,
что осталось – в палатке забрать:
есть ли толк, видит он или бачит?
Возводились и плавились сны,
и соломенной смерти навстречу
мы идём на последнюю сечу,
полуживы и полумертвы.
2025