* * * Есть Пушкин... Но другие тоже были. Мне душу их поэзия палит. Мне плакалось не раз от книжной пыли в былом лесу, где совесть их болит. И словно мне сверкала, как беда, над просекой Полярная звезда. Я лес валил, из духа лил металл... От книжной пыли плакать я мечтал.
* * * Претит мне быть рабом у робота. Рука – не разветвленье хобота. Ведь слон рукой не сделал нос, хотя и мозг весомый нес. Я быть умею Божьей тенью, жизнь машинальную ломать. И праздно с пушкинскою ленью вакхическому наслажденью душой свободною внимать... И жить, и мыслить, и страдать.
* * * Мы русские. Мы любим что-то... это... На что-то... это... рвем в себе поэта. Еще недавно нас пленяла домна. Любовь, как и она, была огромна. Влюблялись мы в подлодки и ракеты... Но застревало в глотке что-то... это... загадочное, как стихотворенье: земная тяга в неземном паренье.
* * * Девчушки, читайте поэтов, но с ними не смейте дружить! В мерцании слов-самоцветов вам долго, увы, не прожить. Глупышечка в простеньком платье, красивая, без затей, зачем тебе это проклятье покинутых жен и детей? Над ним гробовая покрышка висит и висит не страша... И эта нелепая книжка – и тело его и душа.
* * * Обновляемся в жизни сверхновой... Кто в земле, кто стремится в гранит. Но и все же славянское слово колокольною медью звенит. Далеко ему до совершенства. Но оно и звенит, и гремит!.. И не будет иного блаженства, чем словами звучащий зенит. Я дитя, я играю в игрушки. Но в руках моих свет и гроза... И внутри колдовской погремушки плачет камень и сохнет слеза. Музе Ты основа моя и обнова и корней заповеданный свет... Возвращаю древесное слово, нет, древлянское слово: – Привет! Даже прах наш – и тот при ветвях, и полета бескрайнего страх не смутит наши корни в земле... Наши мысли пылают во мгле.
* * * Не заново учусь я говорить. Я слово только-только открываю. И если чуткий лист не так мараю... – младенец я – не смей меня корить. Уж лучше плод познанья подарить. Как праотец, своей душой играя, к тебе я еду в дерганом трамвае, с улыбкой Будды полузамирая... И чувствую, и думаю без края: ребро мое не пере- сотворить.
* * * Есть и хлеб, и семья, и жилище... И друзьями острей дорожу. Так зачем первобытно и нище я с тибетской собакой дружу? В прошлых жизнях я не был китайцем, но в завещанный Музой язык с придыханием гималайским – чау-чау! – вплетается крик. Странный я, но не брежу Итакой, я в ином сумасшедшем бреду: в синем свете с лохматой собакой по глубокому снегу бреду. И собака меня не бросает, чтобы воздух кормящий жевал. И воздушную руку кусает, чтобы я оживал, оживал.
* * * Пустыня чувств в барханах зыбких и впереди – не Моисей... И позади мессии в зыбках... и звук скрестившихся мечей. Чтоб ожила моя пустыня моей любовью и судьбой, дано от веку и доныне идти мне только за собой.
* * * Слово – у Бога... у человека – язык. Все остальное убого, все остальное – на миг.
* * * Не журавль и не синица – дураку дана жар-птица... С ней бы царевать! Но покой нам только снится... Так и тянется десница перья вырывать.
* * * Жил я, как все, греша, телом я был весь. Но заболела душа... Понял: она есть!
* * * Не дрожи за сердце на замке! Не приду с отмычкою в руке. Воровское не люблю искусство... И к тому ж боюсь, что в сердце пусто.
* * * Не стремилась грудь под финку, грудь искала идеал... Полюбил я угрофинку – угрофинку в грудь вогнал. Целовал ей руки белы зазывал не в сеновал. И рассыпчатое тело, как безумный, целовал. И сквозь летние аллеи, сквозь цветущий наш роман прелести лица алели без помады и румян. Как небесный дар дарилась... А когда нагрелась кровь, не зажглась, а испарилась угрофинская любовь. И теперь сквозь память в искрах, выпадает, снисходя, на просторах всесибирских в виде снега и дождя.
АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЕ I Я не хватал стервозных звезд... Я в Заполярье не замерз. Сквозь польский гонор рыл окопы... Дорылся в Польше до Европы: шепнула через «крев» и «пся», что в ней одной – Европа вся. Сменил лопату, лом, кайло на своевольное стило... И снова стынь... И юный БАМ морозно прилипал к губам. Прекрасен был я, не был желт... Был воздух, как земля, тяжел. А ныне давит, как свинец, и ни ушей, и ни сердец... И, как Назым, я не кричу: – Свинец расплавить я хочу! Лишь тем на что-нибудь гожусь, что чистой юностью горжусь. Хотя не я ее придумал, хотя не я ее продумал.
II Мы юностью не дорожили, на идеалы положили простые чувства... Плаха Русь! – разочарованно смеюсь. А раньше так душа кричала, что ей другая отвечала!
III Живем без Бога с Богом мы. А как?.. Спросите у тюрьмы. А у сумы спрошу я сам, когда пойду по небесам.
* * * ...Ты зачем влюблялся, как поэт, в женщину, которой в жизни нет! Если же клянешь свою судьбу, у тебя не свет – лубок во лбу. Ведь поэт стремится, сам не свой, к страсти идеально-роковой. И при этой схватке болевой у него в порядке с головой.
МОНОЛОГ ВЕТЕРАНА I Я брошенный старый ребенок... Что делать на том рубеже, когда у детей безработных есть дети и внуки уже. И нету покоя. И снится, что все же приходит покой и наши песочные лица сметает недетской рукой.
II Как пылали наши дни! Нынче тлеют в думе... Ты меня похорони в свадебном костюме. Он запомнил навсегда праздник... бор сосновый... В нем сгорел я, как звезда... он почти что новый. Кажется, что только в нем молод я доныне... Хватит в домике родном врать о домовине. Пусть грядет иная новь, греет новизною наша старая любовь – не спешит в иное. Износи опять дотла в бабьей круговерти платье, что приберегла ты тайком для смерти.
* * * Мы в снах своих сине-зеленых плескались, как рыбы в реке... До всхлипа в ладонях влюбленных рука приникала к руке. И время, как птица, летело над чувством... над спящим умом. И верить хотелось всецело, что мы никогда не умрем.
* * * Я не рос без домашней любви, но не рос одомашненной пташкой. Я общался с большими людьми, но шептался с травинкой, букашкой. Возвращался, загадочно тих, и садился с трудом за учебник. И страдая, скрывал от больших, что от слов отвыкаю волшебных.
ОБОРОННЫЕ ВИРШИ У души моей кроткое поведение. Но когда посягают на ее убеждения, с болью требует – сквозь глубину отвращения – если надо – отпора... или даже – отмщения. Заставляет меня снова стать офицером и глаза заменяет стеклянным прицелом. Утешает, нажать, заставляя курок: умирает не мир, а смертельный мирок.
* * * Что мне внешность!.. мне нужна душа. Будь ты раскрасавица – за это ты не получила б ни гроша из казны богатого поэта. Да, богат, от Бога я богат: травы слышу и миры иные, блещут ощущения двойные... Свету я слуга, хотя не свят. Зря меня от боли берегла... Все равно, как в сумеречном храме, сквозь слезу привиделись крыла с хрупкими обтертыми краями.
* * * Не говорят цветы, кто есть они, откуда, не говоришь и ты, что ты двойное чудо. Смогла ты примирить обычное с чудесным. Ты можешь борщ варить и вся дышать небесным. И время, и душа нас приближают к Богу. Пройти бы не спеша щемящую дорогу…