ДЕНИСЕНКО Александр Иванович родился в 1947 году в селе Мотково Мошковского района Новосибирской области. Учился в Новосибирском педагогическом институте. Работал телеоператором, журналистом, редактором. Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Волга», «Знамя» и др. Автор двух поэтических книг. Член Союза писателей России. Живёт в Новосибирске.
* * * Памяти Александра Плитченко
Чёрный снег замаячит на взгорье, И метель дорогих деревень, Нарыдавшись, вплетёт в изголовье Отгоревшую в горе сирень.
Там на небе цвета побежалости, Разливаясь в причудливый свет, Просияют печалью и жалостью, Для которых названия нет.
Вот и хлынула кровь из России, Вот и замерли руки по швам – Всем всучили, хоть мы не просили, Кому срам, кому шарм, кому шрам.
В мавзолее вечернего сада Поплывёт по рукам стеарин, Есть в России одна лишь награда – Крест нагрудный из двух крестовин.
* * *
Я забыл, что со мною случилось За минувшие несколько лет, Отчего так душа омрачилась, Кто убавил в ней ласковый свет...
Этой вежливой жизни изжога, Выжигая свой жадный узор, Ничего не жалела живого, Вынуждая на стыд и позор.
Никогда же не быть нам счастливыми, Никомуждо не княжить в любви – Ангел жизни губами правдивыми Осень жизни уже протрубил.
Ветер гонит пьянящие волны – Голова полукружится в дым. Всё быстрей бечева колокольни, Всё блаженней поёт серафим...
Облака, что столпились у церкви, Словно девушки в белом цвету, Лишь скользнёт по ним взгляд офицерский С сигаретой, цветущей во рту.
По высоким сугробам лабазника Разливается ласковый свет... Никакого сегодня нет праздника, Потому что любви больше нет.
* * *
Эти брови платком не сотрёшь И не смоешь водой голубою, А полюбишь – без них пропадёшь, А разлюбишь – так станут судьбою.
Эти губы вкуснее воды, Две припухшие в горе облатки – У вдовы они как медовы, Но горчей и родней у солдатки.
Этих синих очей купорос, Эти волосы, полные ветра, Этих рук потемневшая горсть, Вечно полная тёплого света.
Свянет к осени родины лес, Потекут наши птицы по небу, Омывая над церковью крест, Чтоб сиял он Борису и Глебу.
И тогда возле чёрных ворот На разорванных крыльях шинели В твоих глаз голубой кислород Я спущусь, чтобы плакать не смели.
* * *
Чей, чей, чей это конь, это конь, этот конь Оторва, оторвался от железного кольца И летит – грива льётся, как гармонь Молодого, убитого Германией отца.
Я рвану этот ситец, этот ситец от плеча – На котор-р-ром цветут русские цветы – И пойдёт он по кругу сгоряча, Как невест, обходя яблонь белые кусты.
Вот уж бабы завыли, завыли, уж сердцу невмочь, Пляшет с бабами конь вороной, вороной – Всё быстрей и быстрей – уж ничем нельзя помочь, Как тогда, перед самою войной.
Плачь, гармонь, да плачь, хорошая, во все цветы навзрыд – В саду Сталина осыпался на гриву весь ранет. Сам товарищ Сталин на учёт сейчас закрыт, А откроют, когда будет мясоед. Всё пройдёт... Солдатка слёзы чёрной гривой оботрёт И прибьёт к столбу своё железное венчальное кольцо, Чтобы конь, хрипя, не рвался из распахнутых ворот По дорожке, занесённой лепестками, за отцом.
* * *
Николаю Шипилову
За деревней в цветах, лебеде и крапиве Умер конь вороной во цвету, во хмелю, на лугу. Он хотел отдохнуть, но его всякий раз торопили, Как торопят меня, а я больше бежать не могу.
От весёлой реки по траве из последних силёнок, Огибая цветы, торопя черноглазую мать, К вороному коню, задыхаясь, бежит жеребёнок, Но ему перед батей уже никогда не сплясать.
Председатель вздохнёт, и закроет лиловые очи, И погладит звезду, и кузнечика с гривы смахнёт, Похоронит коня, выйдет в сад покурить среди ночи, А потом до утра своих глаз вороных не сомкнёт.
Затуманится луг. Все товарищи выйдут в ночное, А во лбу жеребёнка в ту ночь загорится звезда, И при свете её он увидит вдали городское Незнакомое поле. Вороного тянуло туда.
За заставой в цветах, лебеде и крапиве Умер русский поэт во цвету, во хмелю, на лугу. Он лежал на траве, и в его разметавшейся гриве Спал кузнечик ночной, не улёгшийся, видно, в строку.
И когда на заре поднимали поэты поэта, Уронили в цветы небольшую живую тетрадь, А когда все ушли, из соседнего нежного лета Прибежал жеребёнок, нагнулся и начал читать.
Пристально
Батюшки-светы, сватья Ермиловна, Осень кидается в речку Сартык. Кони колхоза имени Кирова Стиснули конские рты.
Что рассказать? Возле почты – лыва, В лыве корабль да пух петуха. Жизнь поутихла, лицо уронила В согнутый локоть стиха.
На перевозе – гладкие воды, А на другом берегу, Как на последней ступеньке природы, Тополь застыл на бегу.
Что-то уж шибко он нынче кручинится. В прошлом году по весне Берег подмыло – я думал, он кинется К левобережной сосне.
Сердце ль в обмане, иль мнится мне к вечеру, Будто на том берегу Кто-то спустился тропинкой заречною, А различить не могу.
Завтра десятое августа. Осень. Осень? Да нет же. Да осень же. Да. Или почудилось вслед ..................и понеже ..................сильно-пресильно ..................всегда.
Песня для кинофильма
Грустит собака. Грустные глаза. Зелёные глаза. Над огородами Подсолнухи потухшие. Роса. Картошку уже выкопали. Прóдали.
Подруги за плетнями «у» да «у», Да лодочница с горькими глазами Мне встретится на быстром берегу С большими довоенными слезами.
Грустит собака. Оные глаза Набухли, растопырились, рехнулись. Когда с войны вернулся я назад, Собаки меж собой переглянулись.
* * *
Мёд последней печальной любви С позаброшенной кем-то поляны, Хоть теперь все цветы оборви – Мы друг другом останемся пьяны.
Все дороги плывут по земле, Все пути преисполнены счастьем, Знаю: ты предназначена мне – Для души золотые запчасти.
Божья церковь вся в белом цвету, Соловей замолкает, как пленный, Словно вдруг услыхал на лету: «Ну, прощай. Не здоровайся первым».
* * *
Брат мой, за что ты меня распинаешь, Что ты мне очи так долго и жадно гневишь, В чём ты меня, словно ветер ореховый куст, обвиняешь, Лаешь пред небом, на людях упорно коришь?
Знай, у убогого нет больше русского логова, Есть только право с тобою крестами сменяться, Только одно я скажу тебе, брат, из хорошего многого: «Я и в раю зарыдаю – в аду ты мне будешь смеяться».
Не посрамим, крестовой, до конца упования нашего: Брат же от брата трудом укрепляемый – станет кремéнь! Не отвержи же меня ты на старости, самого младшего Из золотых наших русских родных деревень.
Так побожимся с тобою при светлом, как вечер, рассудке: Сердце близ сердца должно быть украшено маслом стыда. Наша дорога друг к другу – всего лишь на две самокрутки, И прикурить – полевая звезда.