Автор: Людмила Ракузо
«ВЫБРАЖУЛЯ»
У мамы с папой было много друзей. Они приходили к нам отмечать большие праздники –
1 Мая и 7 Ноября. Всегда собирались у нас после демонстрации (такие гулянки взрослые называли «в складчину»). По радио с утра звучали бравурные марши, поднимая настроение. Мама доставала тарелки с золотой каемкой и рюмки на ножке. Красиво сервировала стол и сама наряжалась.
У мамы была швейная машинка, и домашние платья она себе шила сама, а нарядные, «на выход», заказывала в ателье. Брала меня с собой, когда шла на примерку. В ателье я с интересом разглядывала витрину с тканями, от их разно-
образия рябило в глазах. Наблюдала я и за посетительницами, которые были такими нарядными, такими разными. Они поражали меня своими утонченными манерами и фетровыми шляпками с вуалькой.
Еще мне очень нравились муфты, дамы в них прятали кружевные носовые платочки. Для меня мама тоже сшила маленькую муфточку. Вот только гулять в ней мне не давали, что меня очень расстраивало. Это был парадный аксессуар, не для беготни по улице, а мне так хотелось «повоображать» перед подружками.
Наряжать меня маме нравилось. Она шила мне ситцевые и фланелевые платьица. Помню свое плюшевое пальто, ужасно маркое. Однажды оно было постирано в прачечной, и тогда вдруг обнаружилось, что пальто это светло-голубое, а не серое! В ту пору у взрослых входили в моду пальто с каракулевыми воротниками. Это был шик, не все могли себе позволить такую роскошь. В основном воротники были цигейковые, и шапки тоже поголовно цигейковые. Детского пальто с каракулевым воротником никто и вообразить не мог. А мне купили! Все разглядывали мой невероятный наряд, говорили о нем, обсуждали, любовались. Я чувствовала себя королевой, не ниже! Но надевать пальто мне разрешалось только для выхода «в город».
Дополняли мой наряд ботиночки с меховой оторочкой и шаровары с начесом. Сверстники ходили в подшитых валенках, донашивали одежду старших братьев и сестер, а я щеголяла в обновках. Тогда в основном семьи были многодетными, я же была единственным ребенком в семье, и меня наряжали, баловали подарками.
А еще поднимала мою самооценку обертка от плитки шоколада. На ней золотыми буквами было написано: «Руслан и Людмила». Людмила! Мое имя даже на шоколадке пишут!
Но при всем том дома у нас всегда висел на видном месте папин солдатский ремень с медной пряжкой – стимул для послушания...
ПОДАРКИ
Дарили мне книги и игрушки нечасто, но сколько было радости! Очень я любила книжки-раскраски и новенькие цветные карандаши. Большие подарки были ко дню рождения. Запомнился синий патефон. Он был меньше, чем обычные патефоны, и выглядел детским, но это никак не отражалось на его работе. Пластинки на нем крутили те же самые. Теперь по праздникам под этот патефон взрослые танцевали фокстрот «Рио-Рита» или танго «Брызги шампанского», кружились в вальсе «Дунайские волны». Сейчас меня удивляет, что в ту пору все умели танцевать вальс.
Мне разрешали самостоятельно проигрывать пластинки. Я усердно крутила ручку патефона и осторожно опускала иголку на пластинку. Не всегда удачно. Иголка издавала противный звук, и приходилось выслушивать нотацию о бережном отношении к вещам вообще и к пластинкам в частности.
Последним подарком от родителей стал велосипед. Мне исполнилось семь лет, и немыслимо щедрый подарок был вручен со словами: «Нынче ты пойдешь в школу, и поэтому мы дарим тебе этот велосипед, он называется «Школьник». Я уже умела читать и с восторгом несколько раз прочла такое многозначительное название, красовавшееся на раме. Хотелось тут же вскочить на велосипед и помчаться куда-нибудь, но за окном еще белели сугробы (день рождения у меня в марте). Мне не разрешили даже дотронуться до подарка из-за опасения, что я вымажусь смазкой, толстым слоем покрывавшей «Школьник». Папа, видя мое нетерпение, сжалился и разрешил позвонить в блестящий звоночек на руле, на этом радость и закончилась. Я была обескуражена, но папа невозмутимо убрал велосипед подальше с глаз, до лучших времен.
Надо ли рассказывать, с каким нетерпением я ждала, когда растает снег и высохнут дороги... Зато потом «Школьник» служил мне верой и правдой много лет. Гоняла я на нем по улицам «43-го пикета» до той поры, пока колени не стали упираться в руль. Велосипед перешел по наследству сестре, и она не слезала с него еще несколько лет.
ТОРТ И РЫБИЙ ЖИР
Первый торт в моей жизни был в виде большой шоколадной звезды. Меня поставили на стул перед гостями. Я торжественно, с выражением продекламировала стихотворение, выученное с мамой накануне. Когда родители открыли коробку, я увидела что-то сказочно невероятное, в кремовых завитках и шоколадной глазури. Разве можно есть такую красоту! Хорошо запомнилось: торт был пятиконечный, и мне исполнилось пять лет. Мне отрезали от звездного торта один луч и налили чай в новую, только что подаренную чашку. Но вкуса того торта я не помню.
Зато хорошо помню вкус рыбьего жира. Нет ничего более отвратительного, чем эта полезная мерзость. Что заставляло родителей поить меня этим снадобьем? Я не была болезненной и хилой, совсем даже наоборот: в меру упитанный, здоровый ребенок. Но каждое утро папа доставал из шкафчика ненавистный пузырек и подзывал меня. Я смотрела, как льется в ложку вязкая струйка, и мой организм содрогался от отвращения. Папа просил открыть рот... Зажмурившись, я проглатывала как можно быстрее содержимое ложки. «Молодец!» – объявлял папа, и я убегала.
ГАСТРОНОМИЧЕСКИЙ РАЙ
Выход в город с родителями – это был для меня праздник. До сих пор помню роскошный магазин № 13, его еще называли «Нижний гастроном». Он мне казался настоящим дворцом – с витиеватой лепниной и бронзовыми люстрами. Никогда больше за всю свою жизнь я не встречала такого изобилия конфет. А какой аромат настоящего шоколада стоял в бакалейном отделе! Я любовалась разнообразием сластей, пока родители делали покупки. Потом они спрашивали, что я выбрала, но выбрать было невозможно! Тогда они на свой вкус покупали по несколько штук разных сортов, и я ликовала: моя коллекция пополнится новыми фантиками!
Затем мы шли в отдел «Соки, воды». Там, наслаждаясь лимонадом с шипучими пузырьками, я разглядывала огромного медведя под потолком. Медведь тоже пил из своего стакана. Он, как живой, то запрокидывал голову назад, то наклонял ее вперед. Его стакан то пустел, то снова наполнялся, и я не могла оторвать глаз от этого чуда!
В отдельных будках сидели кассирши в белых кружевных наколках на голове. Наблюдая за тем, как уверенно они крутят ручку кассы, я тоже хотела стать кассиром. Впрочем, глядя на пролетающие над нашим домом самолеты, я мечтала стать летчиком...
По магазинам мы ходили нечасто. В основном все продукты были свои, домашние: овощи, мясо, молоко. Всегда говорили так: «Картошку с капустой вырастили, значит, с голоду не помрем». Ну, а если есть корова, то совсем сытная жизнь. В магазин ходили за хлебом, сахаром, крупой. Только с получки покупались какие-нибудь вкусности, но в ограниченном количестве, лишь попробовать: конфеты, колбаса, шоколадное масло, ломтик красной рыбы. Причем бабушка от своей порции отмахивалась – баловство, а не еда!
Не помню, чтобы нам покупали яблоки. Конфеты помню, а яблоки – нет. Но в пакете с новогодним подарком яблоко было всегда. Представьте мое изумление, когда я вдруг узнала, что яблоки растут на дереве! Ну, не растут же на дереве конфеты или пряники! Почти как у Корнея Чуковского про чудо-дерево, только там росли чулки да башмаки...
Пакетов с новогодними подарками всегда было два. Один выдавали на утреннике в школе, и мы на него заранее сдавали по рублю. Другой подарок был бесплатный: папа приносил с работы пригласительный билет от профсоюза на елку в ДК «Победа», и по этому билету выдавали подарок. Подарки были щедрые: много разных шоколадных конфет, яблоко или мандарин, маленькая шоколадка и большущая вафельная конфетина «Гулливер». Обычно родители конфеты прятали и выдавали потом по одной штуке, но новогодние подарки не забирали. Сначала я с ними играла: пересчитывала конфеты, сортировала, высыпала из пакета и снова складывала. Как кошка с мышкой. Изо всех сил я старалась конфеты не есть, но их почему-то становилось все меньше и меньше. И наконец оставалось только несколько карамелек...
Но конфеты и яблоки – это все экзотика. Самым желанным лакомством для меня был сахар. Не такой, как сейчас, а колотый большими кусками или пиленый. Пиленный неровными кубиками, он был завернут в синюю оберточную бумагу и перевязан золотистым шпагатом. Теперь такой почему-то не производят, а жаль. Сахар от меня прятали, закрывали под замок, но я его находила и потом получала нещадную трепку, потому что одним кусочком ограничиться никак не могла.
Последний раз такой сахар я видела в 1998 году, мы его покупали в городе Болотное. Там сахар продавали на колхозном рынке из больших мешков, как моем в далеком детстве.
СОСЕДИ
Вся округа у нас жила очень дружно, люди всегда помогали друг другу. Сегодня кому-то колодец роют, а завтра у другого крышу чинят. Нам соседи помогали пристраивать дом, метать стог, когда привозили сено. Отец со всеми был в хороших отношениях, его уважали, но близко он дружил только с одним соседом – Кормушаковым дядей Геной, так все его звали, хотя настоящее, татарское имя у него было Халиулла.
Папа его называл Бабай – то есть дедушка. Интересный был человек – другой национальности, с другими повадками и привычками. Дома ходил в диковинном полосатом татарском халате и тюбетейке, расшитой затейливыми узорами. Курил он папиросы, но не магазинные, а сам набивал их с помощью пинцета. Достанет с полки сундучок с пустыми папиросными гильзами, коробку с ароматным табаком и священнодействует. Не спеша, как будто колдует...
В Юрге вообще проживало много татар. Рядом с городом были деревни, где жили одни татары: Улус, Шалай, Зимник, Сар-Саз и другие. Многие татары не знали русского языка, особенно пожилые. Теперь молодежь из этих деревень не знает своего родного, татарского языка.
Неподалеку от нас жили Халиковы. Их дедушка никогда не снимал с головы тюбетейку, а бабушка ходила, позвякивая монистами. Пытались мы у них покупать молоко, но пришлось отказаться. Бабушка русского языка не понимала. Общались с ней через сыновей, их было шестеро, и все взрослые. Но если их не оказывалось дома, объясняться с бабушкой было трудно.
Немцев тоже было много – пленных и депортированных. Наш «43-й пикет», например, построили немцы. В школе, в пятом классе, когда начинали изучать иностранные языки, класс делили на две группы: половина учит немецкий, другая половина – английский. И в «немецкой» половине большинство действительно были немцы. В девяностых годах многие семьи навсегда выехали в Германию, на свою историческую родину.
В Юрге есть улица Интернациональная. Вот и «43-й пикет» по своему составу был многонациональным. Нашими соседями были татары Кормушаковы, белорусы Шульга, украинцы Маляко, немцы Шох. Про межнациональные конфликты никто тогда и не подозревал. Даже если пацаны в уличной потасовке вдруг кого-то обзывали «фашистом», это сразу пресекалось. Хотя за глаза и взрослые могли про кого-нибудь сказать: «вредный хохол», «хитрый татарин».
Немцы отличались невероятной чистоплотностью. Если во дворе идеальный порядок, а в доме – чистота, значит, здесь живут немцы. Среди них тоже не все знали русский язык и многие говорили с сильным акцентом.
НА ДНЕ КОЛОДЦА
Зима. Мы с Галкой все в снегу. По сугробам лазить надоело, и я зову подругу к себе домой погреться. Она колеблется: то ли к нам пойти, то ли уже домой пора... Чтобы заманить ее, я хвастаюсь новенькой коробкой пластилина. Но и это ее не соблазняет. Она заявляет, что у нее этого добра горы. Горы? А у меня вон – полный колодец пластилина!
Встав на занесенную снегом горловину колодца, я начинаю прыгать. Снег обрушивается, и я, не успев ничего понять, оказываюсь на дне колодца. Далеко вверху, в светлом квадрате, торчит Галкина голова. Осознав всю серьезность происшедшего и посовещавшись, мы понимаем, что без родителей мне не выбраться. Галка рванула к нам домой. Когда ее голова наверху исчезла, мне слегка взгрустнулось в предчувствии взбучки...
Тем временем мама, стоя на стуле, складывала на шкафу журналы ровными стопками. Вдруг с грохотом распахивается дверь, влетает Галка и орет: «Тетя Тася, ваша Людка в колодец провалилась!» Веером полетели в разные стороны журналы, стул и мама. Схватив на ходу фуфайку, мама выскочила на улицу. За ней вприпрыжку неслась Галка.
В светлом квадрате надо мной возникло две головы. Убедившись, что я не утонула и ничего себе не сломала, мама побежала к соседям за помощью. Вытащил меня из колодца на вожжах Валера Кормушаков, мой спаситель. Очень мне повезло, что в колодце не оказалось воды.
ПАПИНЫ ДРУЗЬЯ
Самыми большими друзьями у папы были коллеги по работе. Начальник мартеновского цеха Манохин Федор Иванович, бригадир сталеваров Шушляев Николай Николаевич и мастер участка Фильченков Иван Семенович. С его дочерью Светланой Ивановной мы и сейчас общаемся.
Семья Манохиных жила в большом пятиэтажном доме № 40 на улице Московской. Мы часто бывали у них в гостях в просторной трехкомнатной квартире. У Федора Ивановича была жена тетя Галя и трое детей. Старшая дочь Люда (на год или два старше меня), младшая Женя (на год младше меня) и сын Витька. Люда и Женя – отличницы, аккуратистки – моей маме очень нравились, и она хотела, чтобы мы дружили. А мне нравились их куклы и книги. Книги были большие и красочные, это были сказки с яркими иллюстрациями.
Нравился мне и городской уют их квартиры. На теплом полу можно было сидеть и даже лежать. У них я впервые мылась в огромной белой ванне. А туалет и вовсе поразил меня своей невероятной чистотой, и был он прямо в квартире! У нас на «43-м пикете» удобства находились на улице в дощатой будке, и называлось это – уборная. Зимой пользоваться таким туалетом было то еще удовольствие, особенно в сорокаградусный мороз... Как же я завидовала их городской жизни!
Уже тогда я поняла разницу между городским комфортом и неудобствами частного дома. Не надо носить воду на коромысле и греть ее. Вода льется сама из крана – и холодная, и горячая. Можно мыться в большой ванне когда угодно и сколько угодно. Посуду мыть под струей горячей воды – неописуемый восторг! Наш дом к утру выстывал, и вылезти из-под теплого одеяла не было никаких сил, а в городской квартире тепло круглосуточно. Не надо топить печку и таскать бесконечные ведра с углем, золой и помоями...
В 1986 году я наконец-то получила трехкомнатную квартиру и была на седьмом небе от счастья! Какое же это блаженство – умываться по утрам теплой водой из-под крана, а не ледяной водой из рукомойника! То, что в своем доме было неприятной необходимостью (мытье полов, посуды и стирка белья), в городской квартире вдруг стало довольно приятным занятием.
СТОЛИЧНАЯ КОМАНДИРОВКА
Однажды папу отправили в командировку в Москву. Было это примерно в 1957 году. Наверное, он пробыл там долго. Помню, как приходили от него письма. Внизу странички одного из писем он нарисовал девочку на трехколесном велосипеде, чем привел меня в неописуемый восторг! До сих пор помню эту милую картинку.
Помню подарки, привезенные им из Москвы: целлулоидный заяц, солидные настольные часы в деревянном корпусе, ковровая дорожка (все ее почему-то называли персидской) и китайские шелковые нитки мулине невероятных расцветок – для мамы.
А еще ошеломительно красивые мамины лаковые туфли на высоком каблуке запомнились надолго, наверное, не только мне одной. Приходили к маме приятельницы, разглядывали восхищенно столичные подарки. Мама прохаживалась перед ними по ковровой дорожке, как по подиуму, поблескивая лаком новых туфель...
В Москву папу посылали на повышение квалификации. Работу свою он любил. На лацкане пиджака у него красовался знак «Ударник коммунистического труда». Помню, как он с гордостью показывал нам свой партийный билет, когда его приняли в ряды партии: теперь он коммунист! Даже в праздничных застольях папа с друзьями говорили увлеченно о работе, иногда начинали яростно спорить. Возмущенные женщины прерывали их и предлагали спеть. Папа с Федором Ивановичем вставали из-за стола и громко запевали «По диким степям Забайкалья...». Потом пела мама: «Куда ведешь, тропинка милая, куда ведешь, куда зовешь...» Хором затягивали: «Горе горькое по свету шлялося и на нас невзначай набрело...» Когда дело доходило до «Ой, мороз, моро-о-оз...», гости начинали собираться домой. Долго прощались у порога, обнимались, выпивали «на посошок» и снова обнимались...
АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ
Случалось, что к маме забегали подруги или приятельницы с работы. Она тоже к ним иногда ходила и меня с собой брала.
По гостям я ходить любила. В незнакомых домах было интересно смотреть, как живут люди, как у них все обустроено. Встречалось много чудных вещей, которые я видела впервые. Больше всего меня поражала детская мебель. Например, диванчик для трехлетнего ребенка произвел на меня неизгладимое впечатление. Детские стульчики в те времена были в любом доме; деревянные, резные и крашеные, с подлокотниками и без, они были привычным атрибутом. Но диванчик с пружинным сиденьем, обитый бархатом, как и затейливый комодик с настоящим зеркалом, повергли меня в шок. Впрочем, и совсем не детские вещи я разглядывала с разинутым ртом. Вычурные вазы в буфетах, настенные часы, изящные статуэтки на комодах, салфетки на полках замысловатых этажерок, слоники на диванных полочках...
В Юрге много было эвакуированных из Москвы, Ленинграда, Сталинграда, Краматорска. Люди везли с собой дорогие сердцу вещицы, диковинные для глухого городка в далекой Сибири. Я готова была разглядывать все эти несметные богатства часами. Никто мне и не мешал. Мама со своими приятельницами были заняты обсуждением нарядов, но главной темой, конечно, были вышивки. Вышиванием в то время занимались абсолютно все. Вышитые крестиком салфетки лежали на всех полках. Вышитыми «дорожками» украшали спинки диванов, их стелили на стол поверх вышитых скатертей. На вышитых покрывалах высились пирамиды подушек в вышитых наволочках. На окнах висели «выбитые» занавески, с ажурной вышивкой ришелье. В простенках между окнами – рушники с вышитыми красными петухами. На диванах красовались мягкие «думочки» – маленькие вышитые подушечки.
Все поголовно вышивали крестиком. А вот гладью вышивать редко кто мог. Из всех знакомых и родственников гладью вышивала только мама. И нитки у нее были не обычные, как у всех, а китайские шелковые мулине, привезенные папой из Москвы. Вышитые крестиком розы были очень красивые, но они меркли рядом с анютиными глазками, вышитыми мамой гладью, китайским шелком. Мама иногда даже вышивала на заказ, ее произведениями все восхищались.
Никто не мог повторить мамины анютины глазки. Недавно где-то вычитала, что анютины глазки традиционно считаются кладбищенским цветком... После маминых похорон все вышивки разом куда-то исчезли.
КИЛЬКА В ТОМАТНОМ СОУСЕ
Гулянки праздничные у нас бывали не только в компании папиных друзей. Праздновали и с мамиными родственниками, нашими любимыми и дорогими тетями. С родней встречали Новый год и собирались за столом на Пасху. Мне такие гулянки нравились гораздо больше. Стол ломился от бесхитростных вкусностей: винегрет, холодец с горчичкой, квашеная капуста с лучком, политая подсолнечным маслом, и хрустящие, пахнущие укропом огурчики. Ломтики соленого сала с прослойками источали восхитительный чесночный аромат. На середину стола ставили шкворчащую чугунную сковороду с яичницей, жаренной с кусками сала или домашней колбасой. Рядом дымилась тушеная картошка с мясом. На печке уже закипала в кастрюле вода под пельмени. Не было тогда на столах никаких мудреных салатов, но летом всегда появлялась окрошка. А мое внимание среди этого домашнего изобилия всегда привлекал только один деликатес, магазинный – банка кильки в томатном соусе!
На таких гулянках собирались все свои, родные. Нам, детям, позволялось вертеться среди взрослых, что категорически запрещалось в других застольях. Мы с двоюродной сестрой Тамарой развлекались от души! Папа уже не пел, он вел умные беседы в мужской компании. Пел дядя Саша Гончаров: «А годы летят, наши годы, как птицы, летят, и некогда нам оглянуться назад...» Мужчины говорили об охоте и мотоциклах. Дядя Дима был заядлым охотником, а у папы был мотоцикл ИЖ-49, очень популярный в то время. Так что им было что обсудить.
Даже меня однажды папа с дядей Димой взяли на охоту. Недалеко от нас начинались лога. На дне логов были болота и небольшие озерца. Уток там водилось много разных. Уже вечерело, когда мы подъехали к ближайшему логу. Оставили мотоцикл наверху, а сами спустились к озерцу. Стрелял дядя Дима и папе дал выстрелить. Подстрелили несколько уток и очень сокрушались, что одну из них так и не смогли добыть из топкого болота.
ПОБЕЛКА
Но праздники бывали редко. Жизнь в основном состояла из будней, наполненных событиями, не очень любимых мною. Не любила я, например, когда белили. А белили часто. Осенью после уборки огорода, к 7 Ноября. Обязательно и к Пасхе или к 1 Мая затеют побелку. Как же я ее терпеть не могла! Запах известки до сих пор мне неприятен. Беспорядочно сваленные в кучу вещи, мебель, сдвинутая со своих мест, оголенные окна – все это меня раздражало. Я и сейчас не переношу дискомфорта. А тогда мне вручали тряпку и я усердно терла забрызганный известью шкаф.
Зато потом как все сияло чистотой! Мама с довольной улыбкой стелила на полочки накрахмаленные салфетки и вешала на окна белоснежные тюлевые занавески. Оконные рамы на зиму заклеивались бумажными полосками, чтобы не дуло. Между рамами укладывалась белая вата, а на нее – елочные украшения. В зимнюю стужу на оконных стеклах мороз рисовал сказочные узоры.
С улицы на всех окнах были деревянные крашеные ставни. На ночь и во время сильных буранов их закрывали. После очередного бурана папа шел откапывать лопатой занесенные снегом окна и распахивал ставни. В дом врывались лучи яркого солнца, и становилось весело.
КАРТОШКА
Не любила и день, когда копали картошку. Все грязные, в земле. Уже спина устала, и рыть надоело, а поле все не кончается. Помогать взрослым приходилось с малолетства. Мне выделяли рядок и требовали не отставать и не оставлять клубни в земле. Картошки сажали много – себе на еду и на корм скоту. Дома опять грязь и беспорядок, на полу земля. Картошку ссыпали в подпол в комнате и в погреб на улице.
Но вот картошка выкопана. Еще стоит сухая и теплая погода. Из опустевших огородов тянет дымом осенних костров: жгут ботву и опавшие листья. Пора чудесного бабьего лета. В прозрачном воздухе плывут паутинки и пахнет грибами, как в лесу. Но уже совсем скоро начнется пора дождей, а там и первые снежинки закружат...
В школе нам тоже приходилось копать картошку. Каждую осень нас посылали на помощь колхозникам. Когда начиналась массовая копка, нас собирали на школьную линейку и объявляли: «Завтра едем на картошку!» Школьные стены содрогались от дружного вопля: «Ура!» Учителя сокрушенно качали головами: «Вот ведь! Готовы выполнять тяжелую, грязную работу, лишь бы не учиться...» Но на картошку ездить было гораздо веселее, чем сидеть на уроках. В автобусе мы дружно горланили песни хором и гоготали, подшучивая друг над другом.
КАПУСТА
Полетели белые мухи, лужи покрылись ледком – пришла пора солить капусту. В кухне ставили две кадки. Сначала их мыли, потом бучили. Накроют кадку деревянной круглой крышкой, а сверху – старым одеялом и фуфайками. Нальют воды немного и бросают туда раскаленные в печке булыжники. Горячий пар распарит бочку, и она не будет протекать. Заодно и микробы сдохнут. Потом эти булыжники положат на крышку как гнет. Стояли кадки поперек кухни не один день, проход загораживали. Папа доставал оселок и долго точил ножи.
В начале октября наступал день, когда начинали рубить капусту. С утра папа таскал кочаны с огорода. На полу опять грязь от сапог, но никто не разувался, не до того. Капуста, прихваченная морозом, в тепле отходила. Мама снимала с вилков верхние листья и кидала их в кучу. Бабушка начинала шинковать капусту тонкой соломкой. Тем временем мама уже терла на терке морковку. На столе росла гора нашинкованной капусты, ее посыпали тертой морковкой, ароматными семенами укропа и щедрой горстью соли. Перемешав все это, укладывали в кадку и плотно утрамбовывали кулаками. Между делом папа очистит пару сладких кочерыжек, и мы с ним весело хрустим. Тетя Нина тоже пыталась помогать, но только бестолково толклась у всех под ногами. Наконец кадки доверху наполнены. Верхние листья и кочерыжки вынесли скотине. Пол отмыли, отскоблили, но кадки еще несколько дней простоят на кухне. Время от времени бабушка будет протыкать капусту острой палкой – чтобы горечь вышла.
Наконец одну кадку опускают в подпол, это капуста для еды. Зимой наберут хрустящей капустки в миску, добавят лучку, польют постным маслицем – вкуснотища! Главная закуска на праздничном столе! Вторую кадку выкатывали в сени, это на щи. В сильные морозы капуста замерзнет, бабушка выйдет с миской в сени и нарубит сечкой на щи сколько надо.
СЕМЕЙНЫЕ ОБЕДЫ
По утрам бабушка поднималась раньше всех. Проснувшись, я лежала и прислушивалась к знакомым звукам. Вот бабушка гремит подойником и уходит в стайку доить корову. Хлопают двери, и кот начинает назойливо мяукать: это бабушка вернулась с парным молоком. Сейчас она будет цедить молоко по кринкам и коту плеснет. Слышно, как бабушка строгает лучины для растопки. Наконец в печке весело затрещали дрова и дом наполняется приятным теплом. Можно вставать.
Щи бабушка варила каждый день. Остатки вчерашних щей вываливала собаке. Мыла кастрюлю, заносила из сеней кусок говядины на мозговой косточке и ставила вариться новые щи. Моей обязанностью было начистить картошку. И так каждый день. Кроме щей будет еще толченная с маслом или жаренная на сале картошка, а может быть, молочная каша. Но щи были в обязательном порядке. Варили их в каждом доме и вроде из одинаковых продуктов, но у каждой хозяйки они получались разные на вкус. Все наши родственники хвалили щи, приготовленные тетей Изой: неповторимый вкус!
До сих пор частенько вспоминаю аромат и вкус тех щей. Бульон на сахарной косточке получался наваристый (папа меня научил, как выбить из этой косточки вкусные мозги), капуста квашеная с укропчиком и картошечка. Зажарка на свином сале, а не на растительном масле. Запах жареного сала с луком вызывал приступ голода... Варились щи на открытом огне, на печи, а не на электричестве, и оттого были ароматные и такие вкусные.
Я и сейчас помню те семейные обеды. По воскресеньям все садились за большой стол, мама перед каждым ставила тарелку щей. На середину стола водружалась сковорода с жареной картошкой. Картошка тоже жарилась на свином сале с лучком. Нарезанная тонкими пластиками, слегка подрумяненная. Ее можно было есть после щей на второе, но я предпочитала уплетать все вместе: ложку картошки, ложку щей. Так меня папа научил. На дне сковороды картошка была особенно вкусная, с румяными поджарками. И все это запивалось холодным молоком или простоквашей. Ах, как вкусно! Поэтому я и была как колобок...
Мама любила делать разные запеканки, особенно картофельную. Делать запеканки в печке – дело непростое. Там духовка прогревается неравномерно: с одной стороны пригорает, с другой вообще не греется. Маме приходилось изощряться, поворачивать противень то одной стороной, то другой. На нужный режим не переключишь.
Зная о ее пристрастии к запеканкам, друзья подарили ей электрическую духовку. Кажется, это были Батранины. Иван Семенович с женой тетей Ниной. Они случайно наткнулись в магазине на это чудо кухонной техники и купили для мамы. Тогда это была большая редкость. Вот только пользоваться маме этим чудом пришлось совсем недолго...
МОЙДОДЫР
Походы в баню меня тоже не очень радовали. Экзекуция была еще та...
Мама собирала чистое белье, брала меня за руку, и мы шли пешком на первый участок. В городе было две бани: на первом участке и на втором. Обе очень далеко от нас. По пути мы заходили к Кравцам. Тетя Иза собирала Тамару, брала узелок с бельем, и мы продолжали путь вчетвером.
В бане всегда был народ, и приходилось ожидать в очереди, когда освободятся кабинки для одежды. Наконец подходит наша очередь и мы попадаем в предбанник. Здесь довольно тесно, кто-то раздевается, а кто-то уже вышел из мойки и пытается пробраться к своей кабинке, чтобы одеться. Сердитая банщица указывает нам на пустые кабинки, и мы раздеваемся. Раздеваться догола при незнакомых тетьках почему-то не очень хочется. Я ежусь, кажется, что в предбаннике довольно прохладно. Мама меня торопит, помогает стаскивать с меня одежки, и у меня все тело покрывается пупырышками. Мы берем шайки и ныряем в пар...
В мойке шумно, гремят тазы, льется вода, громко переговариваются женщины. Мама окатывает скамью кипятком и усаживает меня. Рядом ставит таз с горячей водой, вручает мочалку – мойся! Я плюхаюсь в тазу, взбиваю белую пушистую пену. Руки отмываются до невиданной чистоты, и почему-то от воды сморщиваются подушечки пальцев. Но наслаждаюсь я недолго. Мама помылась и подступает ко мне с большим куском банного мыла, приговаривая: «Моем, моем трубочиста чисто, чисто, чисто, чисто...» Я стойко терплю, когда она трет меня жесткой рогожной мочалкой. Потом зажмуриваюсь, когда мама намыливает мне голову, но мыло ест глаза, и я начинаю вопить. Рядом в шапке из белой пены пищит Тамара. Мама промывает мне глаза, льет воду на голову, мне нечем дышать, кажется, я сейчас захлебнусь, ослепну, оглохну, сварюсь и умру! Но чудесным образом я остаюсь жива, и процедура повторяется...
Наконец меня окатывают горячей водой из шайки и мы идем одеваться. Теперь мне совсем не кажется, что в предбаннике прохладно, совсем даже наоборот. Мама вытирает меня мохнатым полотенцем, но на распаренное тело одежда никак не натягивается. Мама даже слышать не хочет, что мне жарко, она укутывает меня в шаль и туго затягивает узел на спине. Скорее на улицу, мне нужен глоток свежего воздуха! Но не тут-то было, рот и нос закрыты шерстяной шалью, чтобы ребенок не простудился...
На этом мои страдания не заканчивались. По возвращении домой меня ждала еще одна пытка. Мама брала гребень, долго расчесывала мои спутанные волосы и туго заплетала их в косу.
После бани домашние встречали нас радостными улыбками: «С легким паром!» Но мне были более понятны другие выражения про баню, не предвещавшие ничего доброго: «зададут тебе пару», «устроят головомойку», «будет тебе баня».
СТИРКА
Еще я не любила, когда затевали большую стирку. Опять беспорядок и грязный пол. На печке греются ведра с водой или кипятится бак с бельем, от него поднимаются клубы пара. В доме стоит неприятный запах хозяйственного мыла. У мамы руки по локоть в белой пене. В корыте, на стиральной доске мама трет белье. Тетя Нина или бабушка носят ведра с водой на коромысле из колонки. И опять лужи на полу, кучи грязного белья и тазы с уже выстиранным, а через всю комнату натянуты веревки с простынями.
Постельное белье все было белое, стирала его мама с особым тщанием. Перед стиркой замачивала белье в корыте с мыльной стружкой, а потом еще и кипятила с содой в большом баке на печке. Прополоскать белье надо было в двух водах. Для пущей белизны добавлялась капля синьки. Зимой белье вывешивали на мороз, и оно было белее снега, перед соседями не стыдно. Когда замерзшее белье заносили досушиваться домой, от него восхитительно пахло морозной свежестью.
ВЕЧЕРНЕЕ ЧТЕНИЕ
Наконец белье постирано, полы помыты, в стайке у скотины управились. Наступил вечер. Дома чисто, тихо, в печке потрескивает огонь, играя бликами на полу. Бабушка садится прясть или вязать. Мама достает книгу и начинает читать вслух. Я еще в школу не ходила, а уже знала «Тихий Дон», «Поднятую целину», «Строговых».
За окном мороз или метель, но дома тепло и уютно. Поднимется буран – свету белого не видать. Ураганный ветер оборвет провода. Вдруг станет темно и страшно. Зажжет мама керосиновую лампу и дальше читает. Мигает в лампе фитиль, по стенам двигаются таинственные тени, в трубе завывает на разные голоса вьюга, и в моей голове всплывают строки поэта: «Вьюга мглою небо кроет, вихри снежные крутя...»
В те вечера, когда папа был не на работе, он тоже читал вслух. После ужина присаживался у печки и, закурив папиросу, разворачивал газету «Правда». Газетные статьи были совсем неинтересными, но папа считал нужным вести политпросветбеседы в семейном кругу. Зачитывал вслух выдержки из статей и высказывал свое мнение. Бабушке, пережившей репрессии, это категорически не нравилось. Она панически боялась «властей» в любом их проявлении. Любой чиновник ей казался всемогущим начальником. Главным правилом по жизни для нее было: «Знаешь – молчи, не знаешь – помалкивай». Странное дело: бабушка никогда ни с кем не спорила, мнение свое держала при себе, но всегда оказывалась права.
ЗАПАХИ
С началом холодов, когда снег уже не таял, ближе к ноябрьским праздникам, наступало время колоть свиней. Из соседских дворов слышался шум паяльной лампы. В морозном воздухе плыл вкусный запах паленой шкуры.
Папа звал на помощь кого-нибудь из соседских мужиков, одному никак было не управиться с большой свиньей. Все суетились, старались скорей разделать тушу. Гудела паяльная лампа. На плите стояли ведра с горячей водой, чтобы начисто отмыть паленую шкуру. Свиную голову и ноги откладывали на холодец. Отдельно в тазу лежал ливер – зимой будут вкусные пирожки. Срезанные толстые пласты сала порежут на большие куски и уложат в ящики, пересыпая крупной солью с чесноком и тмином. Нутряной жир перетопят и потом всю зиму будут на нем жарить. Вкусные шкварки мы будем таскать и грызть с горбушкой хлеба. Много еще всяких вкусностей наделают: рулетов, колбас, пельменей, котлет. А пока, на закуску уставшим мужикам, бабушка жарит на большой чугунной сковороде аппетитные куски свеженины. Аромат жареного мяса чувствуется даже на улице.
Запахи. Они таятся где-то в закоулках человеческой памяти. Разотрешь в ладонях веточку полыни, и перед тобой всплывают отголоски воспоминаний из далекого детства. Открываешь новый журнал – и запах типографской краски напоминает свежий номер «Огонька» из почтового ящика на заборе. А в конце зимы ветер вдруг приносит пьянящий запах весны. Еще сугробы и морозы, но ты отчетливо ощущаешь: запахло весной!
От папы пахло «Беломором», от тети Нины – карболкой, от бабушкиного фартука – луком. От мамы пахло пудрой. Круглая маленькая коробочка с пудрой стояла на этажерке. Ее нежный аромат и завораживающее название «Лебяжий пух» манили меня к себе. Но как мама узнавала, что я опять нарушила запрет и открывала коробочку?
Запах дыма из печных труб в морозный день навевает мне воспоминания о детстве, о «43-м пикете». А запах дыма в осенний день от костров из опавших листьев навевает грусть. Ностальгия о давно минувшей юности.
У мамы с папой было много друзей. Они приходили к нам отмечать большие праздники –
1 Мая и 7 Ноября. Всегда собирались у нас после демонстрации (такие гулянки взрослые называли «в складчину»). По радио с утра звучали бравурные марши, поднимая настроение. Мама доставала тарелки с золотой каемкой и рюмки на ножке. Красиво сервировала стол и сама наряжалась.
У мамы была швейная машинка, и домашние платья она себе шила сама, а нарядные, «на выход», заказывала в ателье. Брала меня с собой, когда шла на примерку. В ателье я с интересом разглядывала витрину с тканями, от их разно-
образия рябило в глазах. Наблюдала я и за посетительницами, которые были такими нарядными, такими разными. Они поражали меня своими утонченными манерами и фетровыми шляпками с вуалькой.
Еще мне очень нравились муфты, дамы в них прятали кружевные носовые платочки. Для меня мама тоже сшила маленькую муфточку. Вот только гулять в ней мне не давали, что меня очень расстраивало. Это был парадный аксессуар, не для беготни по улице, а мне так хотелось «повоображать» перед подружками.
Наряжать меня маме нравилось. Она шила мне ситцевые и фланелевые платьица. Помню свое плюшевое пальто, ужасно маркое. Однажды оно было постирано в прачечной, и тогда вдруг обнаружилось, что пальто это светло-голубое, а не серое! В ту пору у взрослых входили в моду пальто с каракулевыми воротниками. Это был шик, не все могли себе позволить такую роскошь. В основном воротники были цигейковые, и шапки тоже поголовно цигейковые. Детского пальто с каракулевым воротником никто и вообразить не мог. А мне купили! Все разглядывали мой невероятный наряд, говорили о нем, обсуждали, любовались. Я чувствовала себя королевой, не ниже! Но надевать пальто мне разрешалось только для выхода «в город».
Дополняли мой наряд ботиночки с меховой оторочкой и шаровары с начесом. Сверстники ходили в подшитых валенках, донашивали одежду старших братьев и сестер, а я щеголяла в обновках. Тогда в основном семьи были многодетными, я же была единственным ребенком в семье, и меня наряжали, баловали подарками.
А еще поднимала мою самооценку обертка от плитки шоколада. На ней золотыми буквами было написано: «Руслан и Людмила». Людмила! Мое имя даже на шоколадке пишут!
Но при всем том дома у нас всегда висел на видном месте папин солдатский ремень с медной пряжкой – стимул для послушания...
ПОДАРКИ
Дарили мне книги и игрушки нечасто, но сколько было радости! Очень я любила книжки-раскраски и новенькие цветные карандаши. Большие подарки были ко дню рождения. Запомнился синий патефон. Он был меньше, чем обычные патефоны, и выглядел детским, но это никак не отражалось на его работе. Пластинки на нем крутили те же самые. Теперь по праздникам под этот патефон взрослые танцевали фокстрот «Рио-Рита» или танго «Брызги шампанского», кружились в вальсе «Дунайские волны». Сейчас меня удивляет, что в ту пору все умели танцевать вальс.
Мне разрешали самостоятельно проигрывать пластинки. Я усердно крутила ручку патефона и осторожно опускала иголку на пластинку. Не всегда удачно. Иголка издавала противный звук, и приходилось выслушивать нотацию о бережном отношении к вещам вообще и к пластинкам в частности.
Последним подарком от родителей стал велосипед. Мне исполнилось семь лет, и немыслимо щедрый подарок был вручен со словами: «Нынче ты пойдешь в школу, и поэтому мы дарим тебе этот велосипед, он называется «Школьник». Я уже умела читать и с восторгом несколько раз прочла такое многозначительное название, красовавшееся на раме. Хотелось тут же вскочить на велосипед и помчаться куда-нибудь, но за окном еще белели сугробы (день рождения у меня в марте). Мне не разрешили даже дотронуться до подарка из-за опасения, что я вымажусь смазкой, толстым слоем покрывавшей «Школьник». Папа, видя мое нетерпение, сжалился и разрешил позвонить в блестящий звоночек на руле, на этом радость и закончилась. Я была обескуражена, но папа невозмутимо убрал велосипед подальше с глаз, до лучших времен.
Надо ли рассказывать, с каким нетерпением я ждала, когда растает снег и высохнут дороги... Зато потом «Школьник» служил мне верой и правдой много лет. Гоняла я на нем по улицам «43-го пикета» до той поры, пока колени не стали упираться в руль. Велосипед перешел по наследству сестре, и она не слезала с него еще несколько лет.
ТОРТ И РЫБИЙ ЖИР
Первый торт в моей жизни был в виде большой шоколадной звезды. Меня поставили на стул перед гостями. Я торжественно, с выражением продекламировала стихотворение, выученное с мамой накануне. Когда родители открыли коробку, я увидела что-то сказочно невероятное, в кремовых завитках и шоколадной глазури. Разве можно есть такую красоту! Хорошо запомнилось: торт был пятиконечный, и мне исполнилось пять лет. Мне отрезали от звездного торта один луч и налили чай в новую, только что подаренную чашку. Но вкуса того торта я не помню.
Зато хорошо помню вкус рыбьего жира. Нет ничего более отвратительного, чем эта полезная мерзость. Что заставляло родителей поить меня этим снадобьем? Я не была болезненной и хилой, совсем даже наоборот: в меру упитанный, здоровый ребенок. Но каждое утро папа доставал из шкафчика ненавистный пузырек и подзывал меня. Я смотрела, как льется в ложку вязкая струйка, и мой организм содрогался от отвращения. Папа просил открыть рот... Зажмурившись, я проглатывала как можно быстрее содержимое ложки. «Молодец!» – объявлял папа, и я убегала.
ГАСТРОНОМИЧЕСКИЙ РАЙ
Выход в город с родителями – это был для меня праздник. До сих пор помню роскошный магазин № 13, его еще называли «Нижний гастроном». Он мне казался настоящим дворцом – с витиеватой лепниной и бронзовыми люстрами. Никогда больше за всю свою жизнь я не встречала такого изобилия конфет. А какой аромат настоящего шоколада стоял в бакалейном отделе! Я любовалась разнообразием сластей, пока родители делали покупки. Потом они спрашивали, что я выбрала, но выбрать было невозможно! Тогда они на свой вкус покупали по несколько штук разных сортов, и я ликовала: моя коллекция пополнится новыми фантиками!
Затем мы шли в отдел «Соки, воды». Там, наслаждаясь лимонадом с шипучими пузырьками, я разглядывала огромного медведя под потолком. Медведь тоже пил из своего стакана. Он, как живой, то запрокидывал голову назад, то наклонял ее вперед. Его стакан то пустел, то снова наполнялся, и я не могла оторвать глаз от этого чуда!
В отдельных будках сидели кассирши в белых кружевных наколках на голове. Наблюдая за тем, как уверенно они крутят ручку кассы, я тоже хотела стать кассиром. Впрочем, глядя на пролетающие над нашим домом самолеты, я мечтала стать летчиком...
По магазинам мы ходили нечасто. В основном все продукты были свои, домашние: овощи, мясо, молоко. Всегда говорили так: «Картошку с капустой вырастили, значит, с голоду не помрем». Ну, а если есть корова, то совсем сытная жизнь. В магазин ходили за хлебом, сахаром, крупой. Только с получки покупались какие-нибудь вкусности, но в ограниченном количестве, лишь попробовать: конфеты, колбаса, шоколадное масло, ломтик красной рыбы. Причем бабушка от своей порции отмахивалась – баловство, а не еда!
Не помню, чтобы нам покупали яблоки. Конфеты помню, а яблоки – нет. Но в пакете с новогодним подарком яблоко было всегда. Представьте мое изумление, когда я вдруг узнала, что яблоки растут на дереве! Ну, не растут же на дереве конфеты или пряники! Почти как у Корнея Чуковского про чудо-дерево, только там росли чулки да башмаки...
Пакетов с новогодними подарками всегда было два. Один выдавали на утреннике в школе, и мы на него заранее сдавали по рублю. Другой подарок был бесплатный: папа приносил с работы пригласительный билет от профсоюза на елку в ДК «Победа», и по этому билету выдавали подарок. Подарки были щедрые: много разных шоколадных конфет, яблоко или мандарин, маленькая шоколадка и большущая вафельная конфетина «Гулливер». Обычно родители конфеты прятали и выдавали потом по одной штуке, но новогодние подарки не забирали. Сначала я с ними играла: пересчитывала конфеты, сортировала, высыпала из пакета и снова складывала. Как кошка с мышкой. Изо всех сил я старалась конфеты не есть, но их почему-то становилось все меньше и меньше. И наконец оставалось только несколько карамелек...
Но конфеты и яблоки – это все экзотика. Самым желанным лакомством для меня был сахар. Не такой, как сейчас, а колотый большими кусками или пиленый. Пиленный неровными кубиками, он был завернут в синюю оберточную бумагу и перевязан золотистым шпагатом. Теперь такой почему-то не производят, а жаль. Сахар от меня прятали, закрывали под замок, но я его находила и потом получала нещадную трепку, потому что одним кусочком ограничиться никак не могла.
Последний раз такой сахар я видела в 1998 году, мы его покупали в городе Болотное. Там сахар продавали на колхозном рынке из больших мешков, как моем в далеком детстве.
СОСЕДИ
Вся округа у нас жила очень дружно, люди всегда помогали друг другу. Сегодня кому-то колодец роют, а завтра у другого крышу чинят. Нам соседи помогали пристраивать дом, метать стог, когда привозили сено. Отец со всеми был в хороших отношениях, его уважали, но близко он дружил только с одним соседом – Кормушаковым дядей Геной, так все его звали, хотя настоящее, татарское имя у него было Халиулла.
Папа его называл Бабай – то есть дедушка. Интересный был человек – другой национальности, с другими повадками и привычками. Дома ходил в диковинном полосатом татарском халате и тюбетейке, расшитой затейливыми узорами. Курил он папиросы, но не магазинные, а сам набивал их с помощью пинцета. Достанет с полки сундучок с пустыми папиросными гильзами, коробку с ароматным табаком и священнодействует. Не спеша, как будто колдует...
В Юрге вообще проживало много татар. Рядом с городом были деревни, где жили одни татары: Улус, Шалай, Зимник, Сар-Саз и другие. Многие татары не знали русского языка, особенно пожилые. Теперь молодежь из этих деревень не знает своего родного, татарского языка.
Неподалеку от нас жили Халиковы. Их дедушка никогда не снимал с головы тюбетейку, а бабушка ходила, позвякивая монистами. Пытались мы у них покупать молоко, но пришлось отказаться. Бабушка русского языка не понимала. Общались с ней через сыновей, их было шестеро, и все взрослые. Но если их не оказывалось дома, объясняться с бабушкой было трудно.
Немцев тоже было много – пленных и депортированных. Наш «43-й пикет», например, построили немцы. В школе, в пятом классе, когда начинали изучать иностранные языки, класс делили на две группы: половина учит немецкий, другая половина – английский. И в «немецкой» половине большинство действительно были немцы. В девяностых годах многие семьи навсегда выехали в Германию, на свою историческую родину.
В Юрге есть улица Интернациональная. Вот и «43-й пикет» по своему составу был многонациональным. Нашими соседями были татары Кормушаковы, белорусы Шульга, украинцы Маляко, немцы Шох. Про межнациональные конфликты никто тогда и не подозревал. Даже если пацаны в уличной потасовке вдруг кого-то обзывали «фашистом», это сразу пресекалось. Хотя за глаза и взрослые могли про кого-нибудь сказать: «вредный хохол», «хитрый татарин».
Немцы отличались невероятной чистоплотностью. Если во дворе идеальный порядок, а в доме – чистота, значит, здесь живут немцы. Среди них тоже не все знали русский язык и многие говорили с сильным акцентом.
НА ДНЕ КОЛОДЦА
Зима. Мы с Галкой все в снегу. По сугробам лазить надоело, и я зову подругу к себе домой погреться. Она колеблется: то ли к нам пойти, то ли уже домой пора... Чтобы заманить ее, я хвастаюсь новенькой коробкой пластилина. Но и это ее не соблазняет. Она заявляет, что у нее этого добра горы. Горы? А у меня вон – полный колодец пластилина!
Встав на занесенную снегом горловину колодца, я начинаю прыгать. Снег обрушивается, и я, не успев ничего понять, оказываюсь на дне колодца. Далеко вверху, в светлом квадрате, торчит Галкина голова. Осознав всю серьезность происшедшего и посовещавшись, мы понимаем, что без родителей мне не выбраться. Галка рванула к нам домой. Когда ее голова наверху исчезла, мне слегка взгрустнулось в предчувствии взбучки...
Тем временем мама, стоя на стуле, складывала на шкафу журналы ровными стопками. Вдруг с грохотом распахивается дверь, влетает Галка и орет: «Тетя Тася, ваша Людка в колодец провалилась!» Веером полетели в разные стороны журналы, стул и мама. Схватив на ходу фуфайку, мама выскочила на улицу. За ней вприпрыжку неслась Галка.
В светлом квадрате надо мной возникло две головы. Убедившись, что я не утонула и ничего себе не сломала, мама побежала к соседям за помощью. Вытащил меня из колодца на вожжах Валера Кормушаков, мой спаситель. Очень мне повезло, что в колодце не оказалось воды.
ПАПИНЫ ДРУЗЬЯ
Самыми большими друзьями у папы были коллеги по работе. Начальник мартеновского цеха Манохин Федор Иванович, бригадир сталеваров Шушляев Николай Николаевич и мастер участка Фильченков Иван Семенович. С его дочерью Светланой Ивановной мы и сейчас общаемся.
Семья Манохиных жила в большом пятиэтажном доме № 40 на улице Московской. Мы часто бывали у них в гостях в просторной трехкомнатной квартире. У Федора Ивановича была жена тетя Галя и трое детей. Старшая дочь Люда (на год или два старше меня), младшая Женя (на год младше меня) и сын Витька. Люда и Женя – отличницы, аккуратистки – моей маме очень нравились, и она хотела, чтобы мы дружили. А мне нравились их куклы и книги. Книги были большие и красочные, это были сказки с яркими иллюстрациями.
Нравился мне и городской уют их квартиры. На теплом полу можно было сидеть и даже лежать. У них я впервые мылась в огромной белой ванне. А туалет и вовсе поразил меня своей невероятной чистотой, и был он прямо в квартире! У нас на «43-м пикете» удобства находились на улице в дощатой будке, и называлось это – уборная. Зимой пользоваться таким туалетом было то еще удовольствие, особенно в сорокаградусный мороз... Как же я завидовала их городской жизни!
Уже тогда я поняла разницу между городским комфортом и неудобствами частного дома. Не надо носить воду на коромысле и греть ее. Вода льется сама из крана – и холодная, и горячая. Можно мыться в большой ванне когда угодно и сколько угодно. Посуду мыть под струей горячей воды – неописуемый восторг! Наш дом к утру выстывал, и вылезти из-под теплого одеяла не было никаких сил, а в городской квартире тепло круглосуточно. Не надо топить печку и таскать бесконечные ведра с углем, золой и помоями...
В 1986 году я наконец-то получила трехкомнатную квартиру и была на седьмом небе от счастья! Какое же это блаженство – умываться по утрам теплой водой из-под крана, а не ледяной водой из рукомойника! То, что в своем доме было неприятной необходимостью (мытье полов, посуды и стирка белья), в городской квартире вдруг стало довольно приятным занятием.
СТОЛИЧНАЯ КОМАНДИРОВКА
Однажды папу отправили в командировку в Москву. Было это примерно в 1957 году. Наверное, он пробыл там долго. Помню, как приходили от него письма. Внизу странички одного из писем он нарисовал девочку на трехколесном велосипеде, чем привел меня в неописуемый восторг! До сих пор помню эту милую картинку.
Помню подарки, привезенные им из Москвы: целлулоидный заяц, солидные настольные часы в деревянном корпусе, ковровая дорожка (все ее почему-то называли персидской) и китайские шелковые нитки мулине невероятных расцветок – для мамы.
А еще ошеломительно красивые мамины лаковые туфли на высоком каблуке запомнились надолго, наверное, не только мне одной. Приходили к маме приятельницы, разглядывали восхищенно столичные подарки. Мама прохаживалась перед ними по ковровой дорожке, как по подиуму, поблескивая лаком новых туфель...
В Москву папу посылали на повышение квалификации. Работу свою он любил. На лацкане пиджака у него красовался знак «Ударник коммунистического труда». Помню, как он с гордостью показывал нам свой партийный билет, когда его приняли в ряды партии: теперь он коммунист! Даже в праздничных застольях папа с друзьями говорили увлеченно о работе, иногда начинали яростно спорить. Возмущенные женщины прерывали их и предлагали спеть. Папа с Федором Ивановичем вставали из-за стола и громко запевали «По диким степям Забайкалья...». Потом пела мама: «Куда ведешь, тропинка милая, куда ведешь, куда зовешь...» Хором затягивали: «Горе горькое по свету шлялося и на нас невзначай набрело...» Когда дело доходило до «Ой, мороз, моро-о-оз...», гости начинали собираться домой. Долго прощались у порога, обнимались, выпивали «на посошок» и снова обнимались...
АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ
Случалось, что к маме забегали подруги или приятельницы с работы. Она тоже к ним иногда ходила и меня с собой брала.
По гостям я ходить любила. В незнакомых домах было интересно смотреть, как живут люди, как у них все обустроено. Встречалось много чудных вещей, которые я видела впервые. Больше всего меня поражала детская мебель. Например, диванчик для трехлетнего ребенка произвел на меня неизгладимое впечатление. Детские стульчики в те времена были в любом доме; деревянные, резные и крашеные, с подлокотниками и без, они были привычным атрибутом. Но диванчик с пружинным сиденьем, обитый бархатом, как и затейливый комодик с настоящим зеркалом, повергли меня в шок. Впрочем, и совсем не детские вещи я разглядывала с разинутым ртом. Вычурные вазы в буфетах, настенные часы, изящные статуэтки на комодах, салфетки на полках замысловатых этажерок, слоники на диванных полочках...
В Юрге много было эвакуированных из Москвы, Ленинграда, Сталинграда, Краматорска. Люди везли с собой дорогие сердцу вещицы, диковинные для глухого городка в далекой Сибири. Я готова была разглядывать все эти несметные богатства часами. Никто мне и не мешал. Мама со своими приятельницами были заняты обсуждением нарядов, но главной темой, конечно, были вышивки. Вышиванием в то время занимались абсолютно все. Вышитые крестиком салфетки лежали на всех полках. Вышитыми «дорожками» украшали спинки диванов, их стелили на стол поверх вышитых скатертей. На вышитых покрывалах высились пирамиды подушек в вышитых наволочках. На окнах висели «выбитые» занавески, с ажурной вышивкой ришелье. В простенках между окнами – рушники с вышитыми красными петухами. На диванах красовались мягкие «думочки» – маленькие вышитые подушечки.
Все поголовно вышивали крестиком. А вот гладью вышивать редко кто мог. Из всех знакомых и родственников гладью вышивала только мама. И нитки у нее были не обычные, как у всех, а китайские шелковые мулине, привезенные папой из Москвы. Вышитые крестиком розы были очень красивые, но они меркли рядом с анютиными глазками, вышитыми мамой гладью, китайским шелком. Мама иногда даже вышивала на заказ, ее произведениями все восхищались.
Никто не мог повторить мамины анютины глазки. Недавно где-то вычитала, что анютины глазки традиционно считаются кладбищенским цветком... После маминых похорон все вышивки разом куда-то исчезли.
КИЛЬКА В ТОМАТНОМ СОУСЕ
Гулянки праздничные у нас бывали не только в компании папиных друзей. Праздновали и с мамиными родственниками, нашими любимыми и дорогими тетями. С родней встречали Новый год и собирались за столом на Пасху. Мне такие гулянки нравились гораздо больше. Стол ломился от бесхитростных вкусностей: винегрет, холодец с горчичкой, квашеная капуста с лучком, политая подсолнечным маслом, и хрустящие, пахнущие укропом огурчики. Ломтики соленого сала с прослойками источали восхитительный чесночный аромат. На середину стола ставили шкворчащую чугунную сковороду с яичницей, жаренной с кусками сала или домашней колбасой. Рядом дымилась тушеная картошка с мясом. На печке уже закипала в кастрюле вода под пельмени. Не было тогда на столах никаких мудреных салатов, но летом всегда появлялась окрошка. А мое внимание среди этого домашнего изобилия всегда привлекал только один деликатес, магазинный – банка кильки в томатном соусе!
На таких гулянках собирались все свои, родные. Нам, детям, позволялось вертеться среди взрослых, что категорически запрещалось в других застольях. Мы с двоюродной сестрой Тамарой развлекались от души! Папа уже не пел, он вел умные беседы в мужской компании. Пел дядя Саша Гончаров: «А годы летят, наши годы, как птицы, летят, и некогда нам оглянуться назад...» Мужчины говорили об охоте и мотоциклах. Дядя Дима был заядлым охотником, а у папы был мотоцикл ИЖ-49, очень популярный в то время. Так что им было что обсудить.
Даже меня однажды папа с дядей Димой взяли на охоту. Недалеко от нас начинались лога. На дне логов были болота и небольшие озерца. Уток там водилось много разных. Уже вечерело, когда мы подъехали к ближайшему логу. Оставили мотоцикл наверху, а сами спустились к озерцу. Стрелял дядя Дима и папе дал выстрелить. Подстрелили несколько уток и очень сокрушались, что одну из них так и не смогли добыть из топкого болота.
ПОБЕЛКА
Но праздники бывали редко. Жизнь в основном состояла из будней, наполненных событиями, не очень любимых мною. Не любила я, например, когда белили. А белили часто. Осенью после уборки огорода, к 7 Ноября. Обязательно и к Пасхе или к 1 Мая затеют побелку. Как же я ее терпеть не могла! Запах известки до сих пор мне неприятен. Беспорядочно сваленные в кучу вещи, мебель, сдвинутая со своих мест, оголенные окна – все это меня раздражало. Я и сейчас не переношу дискомфорта. А тогда мне вручали тряпку и я усердно терла забрызганный известью шкаф.
Зато потом как все сияло чистотой! Мама с довольной улыбкой стелила на полочки накрахмаленные салфетки и вешала на окна белоснежные тюлевые занавески. Оконные рамы на зиму заклеивались бумажными полосками, чтобы не дуло. Между рамами укладывалась белая вата, а на нее – елочные украшения. В зимнюю стужу на оконных стеклах мороз рисовал сказочные узоры.
С улицы на всех окнах были деревянные крашеные ставни. На ночь и во время сильных буранов их закрывали. После очередного бурана папа шел откапывать лопатой занесенные снегом окна и распахивал ставни. В дом врывались лучи яркого солнца, и становилось весело.
КАРТОШКА
Не любила и день, когда копали картошку. Все грязные, в земле. Уже спина устала, и рыть надоело, а поле все не кончается. Помогать взрослым приходилось с малолетства. Мне выделяли рядок и требовали не отставать и не оставлять клубни в земле. Картошки сажали много – себе на еду и на корм скоту. Дома опять грязь и беспорядок, на полу земля. Картошку ссыпали в подпол в комнате и в погреб на улице.
Но вот картошка выкопана. Еще стоит сухая и теплая погода. Из опустевших огородов тянет дымом осенних костров: жгут ботву и опавшие листья. Пора чудесного бабьего лета. В прозрачном воздухе плывут паутинки и пахнет грибами, как в лесу. Но уже совсем скоро начнется пора дождей, а там и первые снежинки закружат...
В школе нам тоже приходилось копать картошку. Каждую осень нас посылали на помощь колхозникам. Когда начиналась массовая копка, нас собирали на школьную линейку и объявляли: «Завтра едем на картошку!» Школьные стены содрогались от дружного вопля: «Ура!» Учителя сокрушенно качали головами: «Вот ведь! Готовы выполнять тяжелую, грязную работу, лишь бы не учиться...» Но на картошку ездить было гораздо веселее, чем сидеть на уроках. В автобусе мы дружно горланили песни хором и гоготали, подшучивая друг над другом.
КАПУСТА
Полетели белые мухи, лужи покрылись ледком – пришла пора солить капусту. В кухне ставили две кадки. Сначала их мыли, потом бучили. Накроют кадку деревянной круглой крышкой, а сверху – старым одеялом и фуфайками. Нальют воды немного и бросают туда раскаленные в печке булыжники. Горячий пар распарит бочку, и она не будет протекать. Заодно и микробы сдохнут. Потом эти булыжники положат на крышку как гнет. Стояли кадки поперек кухни не один день, проход загораживали. Папа доставал оселок и долго точил ножи.
В начале октября наступал день, когда начинали рубить капусту. С утра папа таскал кочаны с огорода. На полу опять грязь от сапог, но никто не разувался, не до того. Капуста, прихваченная морозом, в тепле отходила. Мама снимала с вилков верхние листья и кидала их в кучу. Бабушка начинала шинковать капусту тонкой соломкой. Тем временем мама уже терла на терке морковку. На столе росла гора нашинкованной капусты, ее посыпали тертой морковкой, ароматными семенами укропа и щедрой горстью соли. Перемешав все это, укладывали в кадку и плотно утрамбовывали кулаками. Между делом папа очистит пару сладких кочерыжек, и мы с ним весело хрустим. Тетя Нина тоже пыталась помогать, но только бестолково толклась у всех под ногами. Наконец кадки доверху наполнены. Верхние листья и кочерыжки вынесли скотине. Пол отмыли, отскоблили, но кадки еще несколько дней простоят на кухне. Время от времени бабушка будет протыкать капусту острой палкой – чтобы горечь вышла.
Наконец одну кадку опускают в подпол, это капуста для еды. Зимой наберут хрустящей капустки в миску, добавят лучку, польют постным маслицем – вкуснотища! Главная закуска на праздничном столе! Вторую кадку выкатывали в сени, это на щи. В сильные морозы капуста замерзнет, бабушка выйдет с миской в сени и нарубит сечкой на щи сколько надо.
СЕМЕЙНЫЕ ОБЕДЫ
По утрам бабушка поднималась раньше всех. Проснувшись, я лежала и прислушивалась к знакомым звукам. Вот бабушка гремит подойником и уходит в стайку доить корову. Хлопают двери, и кот начинает назойливо мяукать: это бабушка вернулась с парным молоком. Сейчас она будет цедить молоко по кринкам и коту плеснет. Слышно, как бабушка строгает лучины для растопки. Наконец в печке весело затрещали дрова и дом наполняется приятным теплом. Можно вставать.
Щи бабушка варила каждый день. Остатки вчерашних щей вываливала собаке. Мыла кастрюлю, заносила из сеней кусок говядины на мозговой косточке и ставила вариться новые щи. Моей обязанностью было начистить картошку. И так каждый день. Кроме щей будет еще толченная с маслом или жаренная на сале картошка, а может быть, молочная каша. Но щи были в обязательном порядке. Варили их в каждом доме и вроде из одинаковых продуктов, но у каждой хозяйки они получались разные на вкус. Все наши родственники хвалили щи, приготовленные тетей Изой: неповторимый вкус!
До сих пор частенько вспоминаю аромат и вкус тех щей. Бульон на сахарной косточке получался наваристый (папа меня научил, как выбить из этой косточки вкусные мозги), капуста квашеная с укропчиком и картошечка. Зажарка на свином сале, а не на растительном масле. Запах жареного сала с луком вызывал приступ голода... Варились щи на открытом огне, на печи, а не на электричестве, и оттого были ароматные и такие вкусные.
Я и сейчас помню те семейные обеды. По воскресеньям все садились за большой стол, мама перед каждым ставила тарелку щей. На середину стола водружалась сковорода с жареной картошкой. Картошка тоже жарилась на свином сале с лучком. Нарезанная тонкими пластиками, слегка подрумяненная. Ее можно было есть после щей на второе, но я предпочитала уплетать все вместе: ложку картошки, ложку щей. Так меня папа научил. На дне сковороды картошка была особенно вкусная, с румяными поджарками. И все это запивалось холодным молоком или простоквашей. Ах, как вкусно! Поэтому я и была как колобок...
Мама любила делать разные запеканки, особенно картофельную. Делать запеканки в печке – дело непростое. Там духовка прогревается неравномерно: с одной стороны пригорает, с другой вообще не греется. Маме приходилось изощряться, поворачивать противень то одной стороной, то другой. На нужный режим не переключишь.
Зная о ее пристрастии к запеканкам, друзья подарили ей электрическую духовку. Кажется, это были Батранины. Иван Семенович с женой тетей Ниной. Они случайно наткнулись в магазине на это чудо кухонной техники и купили для мамы. Тогда это была большая редкость. Вот только пользоваться маме этим чудом пришлось совсем недолго...
МОЙДОДЫР
Походы в баню меня тоже не очень радовали. Экзекуция была еще та...
Мама собирала чистое белье, брала меня за руку, и мы шли пешком на первый участок. В городе было две бани: на первом участке и на втором. Обе очень далеко от нас. По пути мы заходили к Кравцам. Тетя Иза собирала Тамару, брала узелок с бельем, и мы продолжали путь вчетвером.
В бане всегда был народ, и приходилось ожидать в очереди, когда освободятся кабинки для одежды. Наконец подходит наша очередь и мы попадаем в предбанник. Здесь довольно тесно, кто-то раздевается, а кто-то уже вышел из мойки и пытается пробраться к своей кабинке, чтобы одеться. Сердитая банщица указывает нам на пустые кабинки, и мы раздеваемся. Раздеваться догола при незнакомых тетьках почему-то не очень хочется. Я ежусь, кажется, что в предбаннике довольно прохладно. Мама меня торопит, помогает стаскивать с меня одежки, и у меня все тело покрывается пупырышками. Мы берем шайки и ныряем в пар...
В мойке шумно, гремят тазы, льется вода, громко переговариваются женщины. Мама окатывает скамью кипятком и усаживает меня. Рядом ставит таз с горячей водой, вручает мочалку – мойся! Я плюхаюсь в тазу, взбиваю белую пушистую пену. Руки отмываются до невиданной чистоты, и почему-то от воды сморщиваются подушечки пальцев. Но наслаждаюсь я недолго. Мама помылась и подступает ко мне с большим куском банного мыла, приговаривая: «Моем, моем трубочиста чисто, чисто, чисто, чисто...» Я стойко терплю, когда она трет меня жесткой рогожной мочалкой. Потом зажмуриваюсь, когда мама намыливает мне голову, но мыло ест глаза, и я начинаю вопить. Рядом в шапке из белой пены пищит Тамара. Мама промывает мне глаза, льет воду на голову, мне нечем дышать, кажется, я сейчас захлебнусь, ослепну, оглохну, сварюсь и умру! Но чудесным образом я остаюсь жива, и процедура повторяется...
Наконец меня окатывают горячей водой из шайки и мы идем одеваться. Теперь мне совсем не кажется, что в предбаннике прохладно, совсем даже наоборот. Мама вытирает меня мохнатым полотенцем, но на распаренное тело одежда никак не натягивается. Мама даже слышать не хочет, что мне жарко, она укутывает меня в шаль и туго затягивает узел на спине. Скорее на улицу, мне нужен глоток свежего воздуха! Но не тут-то было, рот и нос закрыты шерстяной шалью, чтобы ребенок не простудился...
На этом мои страдания не заканчивались. По возвращении домой меня ждала еще одна пытка. Мама брала гребень, долго расчесывала мои спутанные волосы и туго заплетала их в косу.
После бани домашние встречали нас радостными улыбками: «С легким паром!» Но мне были более понятны другие выражения про баню, не предвещавшие ничего доброго: «зададут тебе пару», «устроят головомойку», «будет тебе баня».
СТИРКА
Еще я не любила, когда затевали большую стирку. Опять беспорядок и грязный пол. На печке греются ведра с водой или кипятится бак с бельем, от него поднимаются клубы пара. В доме стоит неприятный запах хозяйственного мыла. У мамы руки по локоть в белой пене. В корыте, на стиральной доске мама трет белье. Тетя Нина или бабушка носят ведра с водой на коромысле из колонки. И опять лужи на полу, кучи грязного белья и тазы с уже выстиранным, а через всю комнату натянуты веревки с простынями.
Постельное белье все было белое, стирала его мама с особым тщанием. Перед стиркой замачивала белье в корыте с мыльной стружкой, а потом еще и кипятила с содой в большом баке на печке. Прополоскать белье надо было в двух водах. Для пущей белизны добавлялась капля синьки. Зимой белье вывешивали на мороз, и оно было белее снега, перед соседями не стыдно. Когда замерзшее белье заносили досушиваться домой, от него восхитительно пахло морозной свежестью.
ВЕЧЕРНЕЕ ЧТЕНИЕ
Наконец белье постирано, полы помыты, в стайке у скотины управились. Наступил вечер. Дома чисто, тихо, в печке потрескивает огонь, играя бликами на полу. Бабушка садится прясть или вязать. Мама достает книгу и начинает читать вслух. Я еще в школу не ходила, а уже знала «Тихий Дон», «Поднятую целину», «Строговых».
За окном мороз или метель, но дома тепло и уютно. Поднимется буран – свету белого не видать. Ураганный ветер оборвет провода. Вдруг станет темно и страшно. Зажжет мама керосиновую лампу и дальше читает. Мигает в лампе фитиль, по стенам двигаются таинственные тени, в трубе завывает на разные голоса вьюга, и в моей голове всплывают строки поэта: «Вьюга мглою небо кроет, вихри снежные крутя...»
В те вечера, когда папа был не на работе, он тоже читал вслух. После ужина присаживался у печки и, закурив папиросу, разворачивал газету «Правда». Газетные статьи были совсем неинтересными, но папа считал нужным вести политпросветбеседы в семейном кругу. Зачитывал вслух выдержки из статей и высказывал свое мнение. Бабушке, пережившей репрессии, это категорически не нравилось. Она панически боялась «властей» в любом их проявлении. Любой чиновник ей казался всемогущим начальником. Главным правилом по жизни для нее было: «Знаешь – молчи, не знаешь – помалкивай». Странное дело: бабушка никогда ни с кем не спорила, мнение свое держала при себе, но всегда оказывалась права.
ЗАПАХИ
С началом холодов, когда снег уже не таял, ближе к ноябрьским праздникам, наступало время колоть свиней. Из соседских дворов слышался шум паяльной лампы. В морозном воздухе плыл вкусный запах паленой шкуры.
Папа звал на помощь кого-нибудь из соседских мужиков, одному никак было не управиться с большой свиньей. Все суетились, старались скорей разделать тушу. Гудела паяльная лампа. На плите стояли ведра с горячей водой, чтобы начисто отмыть паленую шкуру. Свиную голову и ноги откладывали на холодец. Отдельно в тазу лежал ливер – зимой будут вкусные пирожки. Срезанные толстые пласты сала порежут на большие куски и уложат в ящики, пересыпая крупной солью с чесноком и тмином. Нутряной жир перетопят и потом всю зиму будут на нем жарить. Вкусные шкварки мы будем таскать и грызть с горбушкой хлеба. Много еще всяких вкусностей наделают: рулетов, колбас, пельменей, котлет. А пока, на закуску уставшим мужикам, бабушка жарит на большой чугунной сковороде аппетитные куски свеженины. Аромат жареного мяса чувствуется даже на улице.
Запахи. Они таятся где-то в закоулках человеческой памяти. Разотрешь в ладонях веточку полыни, и перед тобой всплывают отголоски воспоминаний из далекого детства. Открываешь новый журнал – и запах типографской краски напоминает свежий номер «Огонька» из почтового ящика на заборе. А в конце зимы ветер вдруг приносит пьянящий запах весны. Еще сугробы и морозы, но ты отчетливо ощущаешь: запахло весной!
От папы пахло «Беломором», от тети Нины – карболкой, от бабушкиного фартука – луком. От мамы пахло пудрой. Круглая маленькая коробочка с пудрой стояла на этажерке. Ее нежный аромат и завораживающее название «Лебяжий пух» манили меня к себе. Но как мама узнавала, что я опять нарушила запрет и открывала коробочку?
Запах дыма из печных труб в морозный день навевает мне воспоминания о детстве, о «43-м пикете». А запах дыма в осенний день от костров из опавших листьев навевает грусть. Ностальгия о давно минувшей юности.
| Далее