КОВАЛЕНКО Александр Алексеевич – член Союза журналистов России с 1993 года. В качестве писателя дебютировал в 2019 году. Издал книгу «Наш Рошаль». Главы из этой документально-художественной повести опубликованы в нашем журнале в 2020 году. Представляем начальные главы из новой книги А. Коваленко «Дед Павел». События происходят в городе Анжеро-Судженске, в котором прошли детские годы писателя.
ДЕД ПАВЕЛ
Документально-художественная повесть
Степная
– Идет, идет! – раздавались в доме Филипповых на Степной возбужденные голоса.
Домочадцы льнули к окошку, хотя летом оттуда едва ли можно было разглядеть улицу полностью – из-за ветвей деревьев и цветущих кустарников в палисаднике. В оконной раме, как на картине, возникал многоликий портрет. В нижнем ряду располагались мордашки детей со сплющенными на стекле носами, а в верхнем – красивые лица взрослых женщин. Семейство Филипповых дружно ожидало, когда покажется статная фигура деда Павла.
Шурка почему-то рос сообразительней и шустрей других. Чтобы раньше всех усмотреть появление деда, он летел за ворота. На улице Шурку дразнили Филипком.
Дед должен был выйти на Степную из Федоровского проулка (на углу стоял дом Федоровых). По этому проулку ходили за водой на водокачку и за продуктами в девятнадцатый магазин на шестой колонии. От Филипповых до этого проулка – домов по пять-шесть с каждой стороны. Улица Степная похожа на длинную поляну, поросшую мелкой травкой. Ух и приятно же на ней босым ногам! Зеленый покров улицы лишь посередине был исшоркан колесами, продавившими неглубокие серые колеи.
Пока дед Павел еще не появился в поле зрения, надо описать ту часть Степной улицы, на которой происходили важные для Шурки события счастливого детства.
На углу напротив Федоровых жил дед Каменский. Его ладный дом с резными наличниками, получается, тоже был угловым.
Федоровы слыли ярыми голубятниками. Держали и чубато-лохмоногих, и долгоиграющих, и почтово-скорых, и с бриллиантовыми дюбками. Всякие птицы были. Федоровские пацаны стали уже взрослыми и Шурке для игр не подходили. Вся Анжерка их побаивалась. Из-за голубей, бывало, тут случались большие скандалы. Иногда доходило до поножовщины. Но деда Павла голубятники уважали и, когда надо, слушались.
А вот дед Каменский голубей не держал. Уважали его как мастера по плотницкому делу. Жил он в одиночестве. Только иногда дочь с мужем и детьми приезжали попроведовать его. «И слава богу», – говорили соседи.
Дальше, то есть ближе к Филипповым, друг против дружки стояли дома Забегаловых и Плыгачевых.
Плыгачевых Шурка плохо знал. Их дощатый дом был похож на барак с двумя или даже с тремя кирпичными трубами. В этом доме маленьких ребятишек не было. Дружить было не с кем. И голубей там тоже не держали.
Зато с Надькой, Вовкой и Юркой Забегаловыми у Шурки сложилась крепкая пацанская дружба. Юрка, который постарше, ловчее всех на Степной ездил на своем взрослом велике. Когда не было дождя, Юрка на раме катал желающих в конец улицы, до самого озера. Не всех, конечно. На выбор. На его велике спереди красовалась серебристая фара с толстым стеклом. Юрка мог запросто ездить даже в темноте.
Их отец, дядя Петя Забегалов, работал шофером. Шурка гордился, что к ним на Степную приезжала его огромная машина с бортами.
Машин в то время по Анжерке разъезжало немного. Но бывало, что на пыльной Деповской «сошейке» со стороны кладбища появлялся бензовоз. Он медленно ехал на нефтебазу. Быстро там и не проехать было из-за бугров и ухабин. Мальчишки и некоторые девчонки вроде Надьки с диким восторгом наперегонки бежали за машиной. Но это происходило не каждый день.
Дядя Петя Забегалов, хоть и нечасто, приезжал на обед домой на своем серо-зеленом «студебекере». В этот счастливый час ребятня со всей округи сбегалась сюда. Лезли в кузов, забирались на капот, на крышу кабины. Заползали даже под машину, чтобы рассмотреть снизу диковинные железные штуки. Впереди на черном бампере по бокам торчали круглые фары, загороженные железной решеткой.
Вовка сидел в кабине, рулил, нажимал на педали и тарахтел губами, имитируя звуки двигателя. Он даже умел включать и выключать фары. При этом успевал следить за порядком снаружи. Шурке он позволял садиться в кабину рядом с ним. Иногда давал порулить. После этого Шурка ощущал себя счастливым несколько дней. Вовка – добрый пацан, настоящий товарищ. Он и другим давал порулить, если те угощали его семечками или давали откусить маленько от горбушки хлеба, посыпанной сахарным песком.
После Забегаловых стоял не очень ухоженный бревенчатый домик без огорода. Точнее, огород-то был, но там ничего путнего не росло. В доме жил хромой дядя Миша. Он жил в одиночку. Пришел с войны, а семья пропала без него. Никого не сыскал. Ему одну ногу оторвало на фронте. Когда он собирался идти в девятнадцатый магазин или на базар, пристегивал деревянную култышку. В Анжерке многие фронтовики имели такие же култыги с кожаными пристежками. Дед Павел часто поручал Шурке отнести хромому пузырек репейного масла для пропитки.
Посреди единственной комнаты дяди Миши стояла русская печь. Старик на ней спал. Из мебели держал только стол с клеенкой да широкую лавку. Шурке он давал подуть в губную гармошку, которая досталась ему от германской войны.
Дядя Миша целыми днями смотрел в окошко, которое выходило на улицу. Никаких шторок. Хозяина было хорошо видно снаружи. Дядя Миша ни на кого никогда не сердился. Даже когда пацаны разбили из рогатки его окошко, он не орал, не матерился. Шуркин дед вырезал ему новое стекло, а дед Каменский дал штапики и мелкие гвоздочки.
Напротив дяди Миши жили старики Елищевы с двумя дочерьми. Младшую звали Нинкой, старшую – Веркой. Обе на выданье. Шурка бывал у них в доме. Верка каждый раз читала толстые книжки без картинок. Шурке захотелось поинтересоваться, что пишут в них, но Верка не оказала внимания. Шурка затаил обиду: «Когда вырасту, буду читать книжки потолще Веркиных».
А вот Нинка, наоборот, проявила озорство. Она подстригла Шурке светлые волосы ежиком, покрасила черной тушью брови и намазала ему ногти на руках и ногах красным лаком. «Вот окаянная!» – долго возмущалась потом баба Поля. А бестолковому парнишке велела больше не ходить к ним.
У Елищевых дом был обит вагонкой «в елочку» и окрашен зеленой краской. Их считали зажиточными. В доме все полы крашены, даже на крыльце.
Свою беспутную Нинку Елищевы вскоре отдали замуж. А книжная Верка уехала из Анжерки учиться куда-то далеко. Дом опустел. Дед с бабкой жили тихо, даже не выходили вечерами поиграть с соседями в лото. Иногда, правда, появлялись. Да и то, чтобы со стороны поглядеть. Шурке незачем стало заходить к ним.
* * *
В теплые дни многие взрослые со Степной собирались около Шуркиного дома. Устраивались поудобней на деревянном мостке перед воротами и азартно играли. Шурке поручали раздать картонки в клеточку с черными цифрами в три ряда. Дед Павел запускал руку в холщовый мешок, тщательно перемешивал содержимое, потом вынимал двумя пальцами деревянный бочонок с цифирькой, показывал всем и объявлял:
– Барабанные палочки!
Внимательный народ искал на своих картонках число «11», и кто-нибудь радостно кричал:
– Есть такое дело!
– Дед. Во сто шуб одет! – объявлялось следом.
Искали клеточку с числом «90».
– У меня! И у меня! – кричали радостно.
Заветную клеточку на картонке накрывали камешком или пуговичкой, у кого что было с собой.
У Шурки дома в круглой жестяной банке из-под леденцов хранилось много пуговичек от старой одежды. Хватило бы все клеточки закрыть. Когда баба Поля обнаруживала у кого-нибудь оторванную пуговицу на рубашке или на пальтишке, Шурка с Наташкой с удовольствием помогали ей найти подходящую. Высыпали на круглом столе в зале содержимое банки. Перебирали не одну сотню разных пуговичек – и с двумя, и с четырьмя дырочками. Разноцветные, черные, белые, блестящие, прозрачные, плоские, фасонные! Каких только не было...
– Туда-сюда, как ни верти! – объявлял дед.
Пуговичку клали на число «69».
– Кочерга! – Накрывалась цифра «7».
Кто первым закрывал все клеточки в ряду, считался победителем. Имел право забрать себе монетки, лежащие на кону. Дед Павел между основным делом следил, чтобы никто не вздумал мухлевать. В хорошую погоду за вечер можно было выиграть в лото и тридцать, и даже сорок копеек. А один раз, помнится, кто-то выиграл аж рубль с чем-то! Играли до самого темна...
* * *
Дом Никулиных стоял рядом с Шуркиным. Самый видный дом: свежесрубленный, с высоким бревенчатым крыльцом и с двором под тесовой крышей.
От Никулиных на грядки Филипповых часто пролезали куры через дырки в заборе. Шурка под причитание бабы Поли: «Вот окаянные!» – ловил их с гиканьем. Перья летели по всему огороду.
Никулины держали коня. Дядя Петя часто ходил его выпасать на зады. Иногда брал Шурку с собой. В поле коня стреноживали крученой толстой веревкой. Он щипал траву и, передвигаясь, смешно подпрыгивал передними ногами. Шурке позволяли забираться на его спину. Вцепившись в гриву, малец ощущал себя конным красноармейцем.
Тетка Фешка Никулина была загадочной старухой. Многие ее боялись. С ней никто не дружил. Говорили, что она ведьма. Она подбрасывала во двор некоторым соседям заговоренные предметы: то веник-голик, то мешочек с какой-нибудь сушеной травой, то вилку с отломанным зубом. На всякий случай Шурка тоже опасался ее.
Зато их дочь Галка была душой всех молодежных компаний. Красивая, веселая, отчаянная! Сказывали, что однажды она надоумила своих подруг со Степной улицы надеть самые широкие юбки и пойти в горсад без нижнего белья. А когда духовой оркестр заиграл вальс, они раскружились посередине танцплощадки так смело, что повергли всех парней в шок! Шуркина бабушка называла озорных девок «окаянными». Впрочем, баба Поля ругала так всех, не только девок. А вообще было непонятно: то ли ругает, то ли хвалит. В те времена подружки Шуркиной тети Тамары ходили еще в девках. В горсад на танцы они бегали тайком, чтобы не узнал дед Павел.
* * *
Когда Шурка стал взрослым и после долгих странствий снова приехал в Сибирь, он узнал про деда Павла много того, чего нельзя было узнать в детские годы.
До Октябрьской революции Анжерка являлась важнейшим стратегическим центром Российской империи. При императоре Николае Втором был построен Великий паровозный путь. По этому пути впервые в мире, используя уголь, пошли поезда с грузами на тысячи километров до самого Тихого океана. Михельсоновские копи на Судженке и казенные Анжерские копи давали стране значительную часть добываемого каменного угля.
Купцы и предприниматели построили в шахтерском городке две православные церкви. На Судженке поставили каменный храм во имя Святого Духа. А в Анжерке появилась деревянная церковь в честь святых апостолов Петра и Павла. Без молитвы русские люди не могли начинать никакого серьезного дела.
Большевики разрушили оба храма. Деревянный храм в Анжерке частично удалось спасти. Иконы с иконостаса, алтарную утварь и даже венцовые бревна люди спрятали до лучших времен. А на месте церкви и церковного погоста был разбит городской сад с танцплощадкой.
Старые люди сказывали, что пляски на таком месте – это худшее из всех святотатств. И греха без наказания не бывает...
* * *
Напротив Никулиных жили Русановы. Два послушных мальчика и одна красивенькая, но болезненная девочка росли незаметно. Братья ни с кем не дрались, плохих слов не говорили. Даже по чужим огородам с пацанами не лазали. Это была скромная и порядочная семья. С ними, кроме деда Павла и бабушки Поли, никто особо не общался...
* * *
Терентьевы размеренно жили напротив Филипповых. Они все время строили свой большой бревенчатый дом. Каждый год что-то пристраивали. Неторопкий стук топора, казалось, постоянно доносился с их просторного подворья.
У них на задах была своя баня. На улице перед домом лежала гора свежих обтесанных бревен. Ребятишки со всей улицы любили сидеть на них и щелкать семечки.
Дед Терентьев был глухой и малоразговорчивый. Он вернулся с фронта с контузией. Баба Тоня Терентьева по-соседски приходила к Филипповым – то с советом, то за советом.
Терентьевы поставили на ноги двоих детей: дочь и сына. Был, правда, еще один, но он все время сидел в тюрьме, и Шурка его ни разу не видел. Взрослые дети Терентьевых были ровесниками Шуркиной мамы. Дочь как-то раз пошла одна помыться в баню и угорела там. Хватились поздно. Откачать не успели...
Дед Терентьев работал на станции. Перед Новым годом ночью он шел после работы домой по путям. Его насмерть сбил поезд Москва – Пекин...
Сын Терентьевых Анатолий работал в шахте. Не пил, не курил. Хоть и слыл богатырем, ни с кем ни разу не подрался. У него вокруг глаз образовались зеленые круги от въевшейся угольной пыли. Такие же, впрочем, имелись у многих шахтеров в Анжерке. А от Анатолия еще и всегда пахло одеколоном, и он пытался ухаживать за Шуркиной мамой. Шуркиной сестренке Наташке он делал подарки: то конфетку даст, то горсть кедровых орешков.
Однажды он помог и Шурке. А дело было так. Юрка Забегалов дал Шурке прокатиться на своем большом велике. На таком малец мог ездить только под рамой. И вот мчится Шурка по Степной, крутит под рамой педали. И вдруг его правую штанину затянула цепь. Шурка упал вместе с великом как раз напротив Терентьевых. Анатолий вышел на улицу и очень бережно помог Шурке. Даже штанина не порвалась.
Баба Поля говорила про Анатолия:
– Ишь ты, ухажер какой сыскался!
Но Шуркина мама, видно было по всему, не проявляла интереса к наодеколоненному шахтеру и отклоняла все его деликатные попытки.
Зато в доме у Терентьевых жила бабка-матерщинница. Очень грозная старуха. Руки висели ниже колен, а мозолистые ладони были шире штыковой лопаты. Сказывали, что она в Гражданскую войну партизанила в местных лесах.
В теплую пору она всегда ходила в одном и том же длинном платье и в просторных галошах на босу ногу. Зимой надевала истрепанные и многократно подшитые огромные валенки. А поверх платья носила выцветшую ватную фуфайку, перетянутую на талии солдатским ремнем со звездой на бляхе.
Когда Нинка Елищева вышла замуж и уехала, бабка Терентьева с досадой сказала бабе Поле:
– Ну и мужика нашла, слюнтяя какого-то! Даже тюрьмы ни разу не испробовал.
* * *
Рядом с Терентьевыми за забором в бурьяне стоял покосившийся деревянный домишко без завалинки. Летом на ветхом крылечке сидел и грелся на солнце молчаливый дед. Его все звали Эстонцем. Он был глухонемой. Говорят, когда-то он был немецким военнопленным. Во время войны на станции Тайга был пересыльный лагерь для них. Шуркин дед служил там в охране. Возможно, из того же лагеря происходил Эстонец.
Несколько раз Шурка случайно замечал, как соседские женщины тайком приносили старому Эстонцу кое-что из продуктов: может, муку, а может, и сахар. Летом глухонемой Эстонец брал в тайге грибы и ягоды. Осенью, как и все, шишковал. Этим и жил бедолага.
* * *
Забегая вперед, можно рассказать, как однажды баба Поля позволила Шурке пойти в тайгу шишковать с Эстонцем. Деда Павла недавно схоронили. Шурка в то время перешел в седьмой класс. Мысль об утрате любимого человека не оставляла его ни на минуту. Казалось, что дед Павел где-то рядом.
Заготовкой ореха в Анжерке занимались мужчины. Настал черед и подрастающего Шурки. От Пихтача они с Эстонцем шли в тайгу по просеке несколько километров. Потом просека закончилась. Началась глухомань. Дальше не пошли. Остановились у ручья. Эстонец, видать, хорошо знал эти места. Поляна в окружении высоченных кедров была выкошена. Посередине сушилось сено в копнах. Эстонец выкопал в сене пещеру, сложил туда свои пожитки и инструменты для шишкования. Шурка выкопал себе такую же пещеру с другой стороны. Пришли не на один день.
Отправились искать подходящее дерево. Шурка залез на выбранный Эстонцем кедр и стал трясти ветки. Шишки росли на самом верху. Они хорошо осыпались, иногда попадали Шурке по голове. Но не больно. Внизу глухонемой напарник собирал в мешки опавшие дары сибирской тайги.
Выбрали в течении ручья омут. На дно постелили мелкую сетку. Стали работать. Зрелые шишки легко шелушились с помощью шарошки. Ядреный орех тонул, а шелуха и пустеныши оставались на плаву. Потом сетку с добычей подняли и первосортный кедровый орех оставили сушиться на солнце.
Перекусили и снова пошли за шишками. Шурка боялся упустить Эстонца из виду. Потеряешь его в глухомани – потом не докричишься. Еще днем, когда выбрали поляну, у Шурки появилась какая-то необъяснимая тревога. Как-то неуютно было в душе.
Нашли высоченный кедр в три обхвата и с тремя макушками. Наверху все было усыпано крупными шишками. Шурка полез наверх. Не без труда добрался наконец до развилки. Из-за густых веток землю внизу уже стало не видно. Толстенный ствол разделился. Высоко вверх устремились еще три самостоятельных ствола. На каждом из них шишек вызрело видимо-невидимо. В развилке толстым слоем лежала сопревшая хвоя. «Передохну и полезу выше», – подумал Шурка. И вдруг под слоем хвои он нащупал что-то странное. Кованая старинная цепь! Стал разгребать и обнаружил большие черные кости. От неожиданности чуть не сорвался вниз. Цепь дернулась, что-то круглое вместе с опрелыми пластами полетело вниз. В развилке старого кедра обнажился скелет человека! Остатки сгнившей одежды! Шурку одолел ужас.
Каким образом он оказался внизу у подножия кедра, сам толком не понял. На земле валялся расколотый череп. Эстонца нигде не было. Кричать было бесполезно. Шурка вмиг замерз. Его колотило от страха. Стучали зубы. Дрожали колени. Пришел конец!
И вдруг Шурка вспомнил деда Павла. Нет, не вспомнил! Его спокойное лицо, как видение, неожиданно появилось перед Шуркой. Дед беззвучно шевелил губами. Видимо, говорил что-то важное и с улыбкой глядел в глаза внука. В детстве так бывало не раз. От деда веяло теплом и покоем. Шурку постепенно стало отпускать.
Сколько прошло времени, неважно. Добравшись до поляны, Шурка обнаружил Эстонца. Тот нервно собирал пожитки и инструменты. Увидев Шурку, стал что-то мычать и жестикулировать. Было понятно, что шишкование на этом закончилось.
* * *
По соседству с Шуркой жили Роженцевы. В их дворе стоял мощный двухцилиндровый мотоцикл М-72 с коляской, темно-синего цвета и с задней скоростью. Другого такого в Анжерке ни у кого не имелось. Тетя Тася работала продавцом в девятнадцатом магазине на шестой колонии.
Толька Роженцев считался Шуркиным другом, хоть и был старше на целых два года. Смелый пацан. Если искали утопленника на озере, Толька со своим багром был тут как тут.
Когда его отец, обычно по пьянке, начинал лупить тетю Тасю, Толька вместе с ней прибегал в Шуркин дом.
Баба Поля прятала их в подпол и причитала:
– Ой, Таська, Таська! Не бегала б ты к нам-то! Не дай бог, Николай с ружьем припрется искать! А у нас-то вон, ить никак ребятишки еще малые.
Шуркин дед в таких случаях шел после работы на мужскую беседу к дяде Коле. На следующее утро Шурка видел из окна, как дядя Коля на своем мотоцикле заботливо везет в коляске тетю Тасю на работу в девятнадцатый магазин.
Роженцевы жили богато. Первую в своей жизни радиолу, первую стиральную машину и первый персидский ковер Шурка увидел у них в доме. Потом дядю Колю посадили, и Шурка с Толькой могли без спроса кататься на мотоцикле. Но такая возможность появилась, когда Шурка ходил уже в седьмой класс, а Толька в девятый.
* * *
После домов Эстонца и Роженцевых Степную улицу пересекал узенький Мамонтов проулок. На машине там не проедешь, только на велике или пешком. Ну, иногда еще Шурка ездил с Толькой на мотоцикле. Кое-как пробирались между заборами. Проулок сквозил от железнодорожной станции через все улицы: Новосибирскую, Барнаульскую, Степную, Сахалинскую, Школьную и дальше – до самой десятой колонии.
Учась уже в седьмом классе, Шурка ходил по этому проулку в четвертую школу вдвоем с сестренкой Наташкой. Она тогда училась в пятом классе и была председателем школьной пионерской дружины.
В тот год Шурку приняли в комсомол. В городском комитете спросили, вручая новенькую членскую книжку:
– Где будешь хранить документ?
– Зашью в подкладку! Как Олег Кошевой! – выпалил взволнованный Шурка.
Все в горкоме долго смеялись.
Ну, а пока по субботам пятилетний Шурка с дедом Павлом и Костей ходил по этому проулку в городскую каменную баню. Дед шагал впереди, и из его черной кирзовой сумки с бельем торчал березовый веник, заготовленный на Троицу.
* * *
Шурка, как мы уже знаем, был самый шустрый из Филипповых. Пока остальные домашние глазели в окно, он уже приближался к своей позиции у дома Федоровых. За углом открывался проулок, который прямиком вел на шестую колонию, к водокачке и к девятнадцатому магазину. Из-за этого угла вот-вот выйдет на Степную дед Павел.
Солнце склонялось к закату, но день еще только начинал заканчиваться. Кто-то вдалеке нес на коромысле ведра с водой. Чьи-то незнакомые пацаны с удочками шли по Степной со стороны озера, несли куканы с карасями.
Около Плыгачевых ловили большую собаку с оборванной цепью, выскочившую со двора на улицу. Никак не могли поймать. Шурка очень боялся собак. В другой раз он бы вернулся домой, но в этот – нельзя было никак. Он уже успел прошмыгнуть по противоположной стороне так, что собака даже не почуяла.
Дед Каменский вынес на улицу табуреточку и сел покурить перед домом.
Дядя Петя Никулин только что привел домой коня с выпасов и хлопотал в ограде вокруг него.
У всех на Степной завершались дневные хлопоты.
И вот наконец-то из Федоровского проулка появился Шуркин дед Павел Васильевич Филиппов. Здесь необходимо сделать важное отступление.
* * *
В начале семнадцатого века, после поражения ордынских ханов, люди из Тобольска направлялись обустраивать Сибирь. Один из таких отрядов по согласованию с томским войсковым казачеством основал Кузнецкий острог.
Шурка, получив хорошее образование в Москве, отыскал среди русских устроителей земли Кузнецкой некоторых предков своего деда Павла и бабушки Поли. Казачьи фамилии Филипповых и Черновых находил он в исторических летописях, в формулярных списках о службе и в церковных книгах.
Например, ему стало известно, что городничим Кузнецка одно время был Григорий Иванович Филиппов. Он обеспечивал во всем городе рассудительный порядок. Подчинялся напрямую московскому воеводе. Шуркиному деду он доводится одним из двоюродных дедов по отцовской линии.
Казаки Черновы из Нарымского края и Томска несли военную службу на огромной территории от Оби до Енисея, создавали казенные и монастырские земледельческие хозяйства, строили города и промышленные предприятия, вели торговлю и предпринимательство.
Когда открылось движение по Транссибирской магистрали, Черновы держали в Ижморке и на станции Яя фотосалоны и театры синематографа.
Шурке досталась в наследство фамильная фотография, на которой дед Павел запечатлен в военном мундире перед отправкой на Первую мировую войну. На обороте сохранился чернильный штемпель: «Фотоателье Чернова».
* * *
Дед Павел работал начальником конного двора. Это транспортное предприятие обслуживало не только жителей Анжерки, но и все предприятия города, в том числе угольные шахты.
Шесть дней в неделю к шести часам утра Павел Васильевич Филиппов исправно шел на работу. Вечером возвращался домой на Степную улицу. На боку он носил темно-коричневую командирскую сумку. Блестящие хромовые сапоги сохранял с Великой Отечественной войны, надевал их на работу и в церковь. С сапогами в комплекте дед всегда носил галифе из толстого темно-синего сукна. Приталенный френч из черного вельвета имел четыре больших квадратных кармана (два на груди и два внизу по бокам) и застегивался на все пуговицы под горло. На голове черная матерчатая кепка с полукозырьком.
– Доброго здоровья, Павел, – приветствовал его дед Каменский, не поднимаясь с табуреточки.
Шуркин дед с почтением кивал ему головой, степенно шагая по своей родимой Степной улице.
Шурка вприпрыжку мчался деду навстречу. Тот подхватывал любимого внука и поднимал своими сильными руками до самого неба. Потом ставил на землю сбоку от себя, трепал его светлые волосы, и дальше они шагали рядом.
В этот раз возле дома Плыгачевых на них кинулась было обозленная собака. Шурка ловко шмыгнул за спину деда, а тот строго приказал животине:
– А ну, сидеть!
Собака с высунутым слюнявым языком опустила голову, поджала хвост и виновато села на траву. На ее ошейнике болтался обрывок цепи.
– Ишь ты, баловница, – пожурил дед беглянку и потрепал ей уши.
– Здрасте, Пал Василич! Доброго вечера вам! – запыхавшись, благодарно приветствовали соседа прибежавшие за своей собакой Плыгачевы.
Малый и старый двинулись бок о бок дальше. При этом Шурка старался шагать так же широко, как дед. Поскрипывали блестящие хромовые сапоги. Детскую ладошку бережно поглощала сжатая мозолистая ладонь.
Хромой дядя Миша из открытого настежь окошка помахал рукой. Дед Павел почтительно кивнул ему и приставил к виску вытянутую ладонь. Отдал, как полагается, честь фронтовику.
– Добрый вечер, сосед наш Павел Васильевич! Доброго здоровья! – из-за калитки со двора раскланивались старики Русановы.
– Дяй Паша, дяй Паша!
С терентьевских бревен сорвалась наземь стайка мелкой ребятни. Побежали наперегонки навстречу. Дед вынул из широкого кармана френча свернутый из газеты кулек. Плеснул в вытянутые ладошки поджаренных семечек.
У Шуркиного дома на деревянном мостке перед воротами стоял Костя. Он уже успел широко отворить калитку. Встречал. Дед уважительно протянул ему руку, пожал крепко правую ладонь.
Шмыгнув первым в открытую калитку, Шурка побежал по двору, заскочил на крыльцо и звонко закричал в дом:
– Пришел! Пришел!
* * *
Про Костю надо рассказать особо. Он был Шуркиным дядей, одним из двух старших братьев его мамы. Когда бабушка Поля только еще понесла его, по всей округе свирепствовал тиф. Произошло это в те лихие времена, когда придумали колхозы и крепкие хозяйства пришли в разорение. Много людей из родни по линии Филипповых и по бабушкиной линии Черновых пострадало и померло. Говорили, что у деда Павла и бабы Поли родилось тринадцать детей, а вырастить смогли пятерых.
Костя родился с трудом. Повредился тифом еще в материнском чреве. Он, хоть и рос крепким физически, очень отставал в развитии ума. Ему дали инвалидность, и баба Поля пожизненно стала его опекуном. В школу для обучения его не приняли. Бабушка тоже считалась неграмотной, однако она научила Костю, к его двадцати годам, считать деньги и читать по слогам письма. Иногда даже посылала в магазин за хлебом. Но все же денег давала без сдачи. Малые ребятишки в округе смеялись над ним и дразнили.
Когда настало время продлять инвалидность, дед Павел повел Костю к врачам.
– А назови-ка нам, болезный, столицу нашей родины, – спросил из-под очков крепкий мужчина в белом халате.
Костя стушевался и вопросительно посмотрел на своего родителя. Дед Павел поймал взгляд сына. Некоторое время глаза глядели в глаза. Дед строго и достойно молчал.
– Ну, говори, – наклонился над Костей доктор.
– Ижморка! – уверенно ответил испытуемый.
Мужчина в белом халате не ожидал такого ответа. Снял очки, стал хватать ртом воздух, а потом громко расхохотался. Успокоившись, продолжил допрос:
– А центр нашей области знаешь?
– Анжерка! – так же уверенно отвечал Костя, чувствуя рядом защиту отца.
Доктор сделал запись в медицинскую карту, протянул документ деду Павлу и посоветовал:
– О смысле «родины» ему надо бы почитать.
– Неученый он. Смысл чует не по писаному.
* * *
Когда обнаружилось, что Шурка на улице стесняется своего родственника Кости, дед Павел ласково объяснил:
– Лександра, нам с тобой радоваться надобно!
– Почто?
– А то, что Господь нас любит...
– Да как же это? – Шурка не понял, о чем говорит дед.
– Костю-то послал нам Он. Костя, стало быть, божий человек... Чуешь?
– Ага! – Парнишка что есть силы втянул носом воздух. Плечи приподнялись, грудь округлилась, сам он весь стал выше и весомее. – Теперь чую!
– Коли сдюжим его причуды, простится нам много... А потом-то награда-то какая будет! – Дед Павел довольно разулыбался. Сухо сплюнул на пальцы и подкрутил свои императорские усы. – Не сумлевайся, Лександра!
Шурка никак не решался спросить у деда или у кого другого, кто такой Господь. Спросишь – так ведь засмеют! В доме, видать, все знали, кто Он такой. Кроме него, Шурки. Обидно. Каждый раз, когда называли это слово, парнишка пытался представить Его. Не получалось. А незнание выказывать стыдился, стервец, хоть и мал еще был!
В те годы, в свои какие-то пять – семь лет, Шурка запомнил, что Костю надо сдюживать и не обижать. Правда, насчет «сдюживать» у Шурки никак не получалось. Толком не понял он, конечно, и про какую-то загадочную награду. Умишком не понял, но нутром, видимо, что-то почувствовал. Это произошло, скорее всего, оттого, что впервые его назвали по-взрослому: Лександра.
Похоже, именно тогда-то Шурка и ощутил себя мужчиной, хотя был еще мальцом. И потом всю свою жизнь, пока не похоронили Костю, он опасался обидеть его чем-то или помянуть как-нибудь небрежно. Помнил дедовы слова.
ДЕД ПАВЕЛ
Документально-художественная повесть
Степная
– Идет, идет! – раздавались в доме Филипповых на Степной возбужденные голоса.
Домочадцы льнули к окошку, хотя летом оттуда едва ли можно было разглядеть улицу полностью – из-за ветвей деревьев и цветущих кустарников в палисаднике. В оконной раме, как на картине, возникал многоликий портрет. В нижнем ряду располагались мордашки детей со сплющенными на стекле носами, а в верхнем – красивые лица взрослых женщин. Семейство Филипповых дружно ожидало, когда покажется статная фигура деда Павла.
Шурка почему-то рос сообразительней и шустрей других. Чтобы раньше всех усмотреть появление деда, он летел за ворота. На улице Шурку дразнили Филипком.
Дед должен был выйти на Степную из Федоровского проулка (на углу стоял дом Федоровых). По этому проулку ходили за водой на водокачку и за продуктами в девятнадцатый магазин на шестой колонии. От Филипповых до этого проулка – домов по пять-шесть с каждой стороны. Улица Степная похожа на длинную поляну, поросшую мелкой травкой. Ух и приятно же на ней босым ногам! Зеленый покров улицы лишь посередине был исшоркан колесами, продавившими неглубокие серые колеи.
Пока дед Павел еще не появился в поле зрения, надо описать ту часть Степной улицы, на которой происходили важные для Шурки события счастливого детства.
На углу напротив Федоровых жил дед Каменский. Его ладный дом с резными наличниками, получается, тоже был угловым.
Федоровы слыли ярыми голубятниками. Держали и чубато-лохмоногих, и долгоиграющих, и почтово-скорых, и с бриллиантовыми дюбками. Всякие птицы были. Федоровские пацаны стали уже взрослыми и Шурке для игр не подходили. Вся Анжерка их побаивалась. Из-за голубей, бывало, тут случались большие скандалы. Иногда доходило до поножовщины. Но деда Павла голубятники уважали и, когда надо, слушались.
А вот дед Каменский голубей не держал. Уважали его как мастера по плотницкому делу. Жил он в одиночестве. Только иногда дочь с мужем и детьми приезжали попроведовать его. «И слава богу», – говорили соседи.
Дальше, то есть ближе к Филипповым, друг против дружки стояли дома Забегаловых и Плыгачевых.
Плыгачевых Шурка плохо знал. Их дощатый дом был похож на барак с двумя или даже с тремя кирпичными трубами. В этом доме маленьких ребятишек не было. Дружить было не с кем. И голубей там тоже не держали.
Зато с Надькой, Вовкой и Юркой Забегаловыми у Шурки сложилась крепкая пацанская дружба. Юрка, который постарше, ловчее всех на Степной ездил на своем взрослом велике. Когда не было дождя, Юрка на раме катал желающих в конец улицы, до самого озера. Не всех, конечно. На выбор. На его велике спереди красовалась серебристая фара с толстым стеклом. Юрка мог запросто ездить даже в темноте.
Их отец, дядя Петя Забегалов, работал шофером. Шурка гордился, что к ним на Степную приезжала его огромная машина с бортами.
Машин в то время по Анжерке разъезжало немного. Но бывало, что на пыльной Деповской «сошейке» со стороны кладбища появлялся бензовоз. Он медленно ехал на нефтебазу. Быстро там и не проехать было из-за бугров и ухабин. Мальчишки и некоторые девчонки вроде Надьки с диким восторгом наперегонки бежали за машиной. Но это происходило не каждый день.
Дядя Петя Забегалов, хоть и нечасто, приезжал на обед домой на своем серо-зеленом «студебекере». В этот счастливый час ребятня со всей округи сбегалась сюда. Лезли в кузов, забирались на капот, на крышу кабины. Заползали даже под машину, чтобы рассмотреть снизу диковинные железные штуки. Впереди на черном бампере по бокам торчали круглые фары, загороженные железной решеткой.
Вовка сидел в кабине, рулил, нажимал на педали и тарахтел губами, имитируя звуки двигателя. Он даже умел включать и выключать фары. При этом успевал следить за порядком снаружи. Шурке он позволял садиться в кабину рядом с ним. Иногда давал порулить. После этого Шурка ощущал себя счастливым несколько дней. Вовка – добрый пацан, настоящий товарищ. Он и другим давал порулить, если те угощали его семечками или давали откусить маленько от горбушки хлеба, посыпанной сахарным песком.
После Забегаловых стоял не очень ухоженный бревенчатый домик без огорода. Точнее, огород-то был, но там ничего путнего не росло. В доме жил хромой дядя Миша. Он жил в одиночку. Пришел с войны, а семья пропала без него. Никого не сыскал. Ему одну ногу оторвало на фронте. Когда он собирался идти в девятнадцатый магазин или на базар, пристегивал деревянную култышку. В Анжерке многие фронтовики имели такие же култыги с кожаными пристежками. Дед Павел часто поручал Шурке отнести хромому пузырек репейного масла для пропитки.
Посреди единственной комнаты дяди Миши стояла русская печь. Старик на ней спал. Из мебели держал только стол с клеенкой да широкую лавку. Шурке он давал подуть в губную гармошку, которая досталась ему от германской войны.
Дядя Миша целыми днями смотрел в окошко, которое выходило на улицу. Никаких шторок. Хозяина было хорошо видно снаружи. Дядя Миша ни на кого никогда не сердился. Даже когда пацаны разбили из рогатки его окошко, он не орал, не матерился. Шуркин дед вырезал ему новое стекло, а дед Каменский дал штапики и мелкие гвоздочки.
Напротив дяди Миши жили старики Елищевы с двумя дочерьми. Младшую звали Нинкой, старшую – Веркой. Обе на выданье. Шурка бывал у них в доме. Верка каждый раз читала толстые книжки без картинок. Шурке захотелось поинтересоваться, что пишут в них, но Верка не оказала внимания. Шурка затаил обиду: «Когда вырасту, буду читать книжки потолще Веркиных».
А вот Нинка, наоборот, проявила озорство. Она подстригла Шурке светлые волосы ежиком, покрасила черной тушью брови и намазала ему ногти на руках и ногах красным лаком. «Вот окаянная!» – долго возмущалась потом баба Поля. А бестолковому парнишке велела больше не ходить к ним.
У Елищевых дом был обит вагонкой «в елочку» и окрашен зеленой краской. Их считали зажиточными. В доме все полы крашены, даже на крыльце.
Свою беспутную Нинку Елищевы вскоре отдали замуж. А книжная Верка уехала из Анжерки учиться куда-то далеко. Дом опустел. Дед с бабкой жили тихо, даже не выходили вечерами поиграть с соседями в лото. Иногда, правда, появлялись. Да и то, чтобы со стороны поглядеть. Шурке незачем стало заходить к ним.
* * *
В теплые дни многие взрослые со Степной собирались около Шуркиного дома. Устраивались поудобней на деревянном мостке перед воротами и азартно играли. Шурке поручали раздать картонки в клеточку с черными цифрами в три ряда. Дед Павел запускал руку в холщовый мешок, тщательно перемешивал содержимое, потом вынимал двумя пальцами деревянный бочонок с цифирькой, показывал всем и объявлял:
– Барабанные палочки!
Внимательный народ искал на своих картонках число «11», и кто-нибудь радостно кричал:
– Есть такое дело!
– Дед. Во сто шуб одет! – объявлялось следом.
Искали клеточку с числом «90».
– У меня! И у меня! – кричали радостно.
Заветную клеточку на картонке накрывали камешком или пуговичкой, у кого что было с собой.
У Шурки дома в круглой жестяной банке из-под леденцов хранилось много пуговичек от старой одежды. Хватило бы все клеточки закрыть. Когда баба Поля обнаруживала у кого-нибудь оторванную пуговицу на рубашке или на пальтишке, Шурка с Наташкой с удовольствием помогали ей найти подходящую. Высыпали на круглом столе в зале содержимое банки. Перебирали не одну сотню разных пуговичек – и с двумя, и с четырьмя дырочками. Разноцветные, черные, белые, блестящие, прозрачные, плоские, фасонные! Каких только не было...
– Туда-сюда, как ни верти! – объявлял дед.
Пуговичку клали на число «69».
– Кочерга! – Накрывалась цифра «7».
Кто первым закрывал все клеточки в ряду, считался победителем. Имел право забрать себе монетки, лежащие на кону. Дед Павел между основным делом следил, чтобы никто не вздумал мухлевать. В хорошую погоду за вечер можно было выиграть в лото и тридцать, и даже сорок копеек. А один раз, помнится, кто-то выиграл аж рубль с чем-то! Играли до самого темна...
* * *
Дом Никулиных стоял рядом с Шуркиным. Самый видный дом: свежесрубленный, с высоким бревенчатым крыльцом и с двором под тесовой крышей.
От Никулиных на грядки Филипповых часто пролезали куры через дырки в заборе. Шурка под причитание бабы Поли: «Вот окаянные!» – ловил их с гиканьем. Перья летели по всему огороду.
Никулины держали коня. Дядя Петя часто ходил его выпасать на зады. Иногда брал Шурку с собой. В поле коня стреноживали крученой толстой веревкой. Он щипал траву и, передвигаясь, смешно подпрыгивал передними ногами. Шурке позволяли забираться на его спину. Вцепившись в гриву, малец ощущал себя конным красноармейцем.
Тетка Фешка Никулина была загадочной старухой. Многие ее боялись. С ней никто не дружил. Говорили, что она ведьма. Она подбрасывала во двор некоторым соседям заговоренные предметы: то веник-голик, то мешочек с какой-нибудь сушеной травой, то вилку с отломанным зубом. На всякий случай Шурка тоже опасался ее.
Зато их дочь Галка была душой всех молодежных компаний. Красивая, веселая, отчаянная! Сказывали, что однажды она надоумила своих подруг со Степной улицы надеть самые широкие юбки и пойти в горсад без нижнего белья. А когда духовой оркестр заиграл вальс, они раскружились посередине танцплощадки так смело, что повергли всех парней в шок! Шуркина бабушка называла озорных девок «окаянными». Впрочем, баба Поля ругала так всех, не только девок. А вообще было непонятно: то ли ругает, то ли хвалит. В те времена подружки Шуркиной тети Тамары ходили еще в девках. В горсад на танцы они бегали тайком, чтобы не узнал дед Павел.
* * *
Когда Шурка стал взрослым и после долгих странствий снова приехал в Сибирь, он узнал про деда Павла много того, чего нельзя было узнать в детские годы.
До Октябрьской революции Анжерка являлась важнейшим стратегическим центром Российской империи. При императоре Николае Втором был построен Великий паровозный путь. По этому пути впервые в мире, используя уголь, пошли поезда с грузами на тысячи километров до самого Тихого океана. Михельсоновские копи на Судженке и казенные Анжерские копи давали стране значительную часть добываемого каменного угля.
Купцы и предприниматели построили в шахтерском городке две православные церкви. На Судженке поставили каменный храм во имя Святого Духа. А в Анжерке появилась деревянная церковь в честь святых апостолов Петра и Павла. Без молитвы русские люди не могли начинать никакого серьезного дела.
Большевики разрушили оба храма. Деревянный храм в Анжерке частично удалось спасти. Иконы с иконостаса, алтарную утварь и даже венцовые бревна люди спрятали до лучших времен. А на месте церкви и церковного погоста был разбит городской сад с танцплощадкой.
Старые люди сказывали, что пляски на таком месте – это худшее из всех святотатств. И греха без наказания не бывает...
* * *
Напротив Никулиных жили Русановы. Два послушных мальчика и одна красивенькая, но болезненная девочка росли незаметно. Братья ни с кем не дрались, плохих слов не говорили. Даже по чужим огородам с пацанами не лазали. Это была скромная и порядочная семья. С ними, кроме деда Павла и бабушки Поли, никто особо не общался...
* * *
Терентьевы размеренно жили напротив Филипповых. Они все время строили свой большой бревенчатый дом. Каждый год что-то пристраивали. Неторопкий стук топора, казалось, постоянно доносился с их просторного подворья.
У них на задах была своя баня. На улице перед домом лежала гора свежих обтесанных бревен. Ребятишки со всей улицы любили сидеть на них и щелкать семечки.
Дед Терентьев был глухой и малоразговорчивый. Он вернулся с фронта с контузией. Баба Тоня Терентьева по-соседски приходила к Филипповым – то с советом, то за советом.
Терентьевы поставили на ноги двоих детей: дочь и сына. Был, правда, еще один, но он все время сидел в тюрьме, и Шурка его ни разу не видел. Взрослые дети Терентьевых были ровесниками Шуркиной мамы. Дочь как-то раз пошла одна помыться в баню и угорела там. Хватились поздно. Откачать не успели...
Дед Терентьев работал на станции. Перед Новым годом ночью он шел после работы домой по путям. Его насмерть сбил поезд Москва – Пекин...
Сын Терентьевых Анатолий работал в шахте. Не пил, не курил. Хоть и слыл богатырем, ни с кем ни разу не подрался. У него вокруг глаз образовались зеленые круги от въевшейся угольной пыли. Такие же, впрочем, имелись у многих шахтеров в Анжерке. А от Анатолия еще и всегда пахло одеколоном, и он пытался ухаживать за Шуркиной мамой. Шуркиной сестренке Наташке он делал подарки: то конфетку даст, то горсть кедровых орешков.
Однажды он помог и Шурке. А дело было так. Юрка Забегалов дал Шурке прокатиться на своем большом велике. На таком малец мог ездить только под рамой. И вот мчится Шурка по Степной, крутит под рамой педали. И вдруг его правую штанину затянула цепь. Шурка упал вместе с великом как раз напротив Терентьевых. Анатолий вышел на улицу и очень бережно помог Шурке. Даже штанина не порвалась.
Баба Поля говорила про Анатолия:
– Ишь ты, ухажер какой сыскался!
Но Шуркина мама, видно было по всему, не проявляла интереса к наодеколоненному шахтеру и отклоняла все его деликатные попытки.
Зато в доме у Терентьевых жила бабка-матерщинница. Очень грозная старуха. Руки висели ниже колен, а мозолистые ладони были шире штыковой лопаты. Сказывали, что она в Гражданскую войну партизанила в местных лесах.
В теплую пору она всегда ходила в одном и том же длинном платье и в просторных галошах на босу ногу. Зимой надевала истрепанные и многократно подшитые огромные валенки. А поверх платья носила выцветшую ватную фуфайку, перетянутую на талии солдатским ремнем со звездой на бляхе.
Когда Нинка Елищева вышла замуж и уехала, бабка Терентьева с досадой сказала бабе Поле:
– Ну и мужика нашла, слюнтяя какого-то! Даже тюрьмы ни разу не испробовал.
* * *
Рядом с Терентьевыми за забором в бурьяне стоял покосившийся деревянный домишко без завалинки. Летом на ветхом крылечке сидел и грелся на солнце молчаливый дед. Его все звали Эстонцем. Он был глухонемой. Говорят, когда-то он был немецким военнопленным. Во время войны на станции Тайга был пересыльный лагерь для них. Шуркин дед служил там в охране. Возможно, из того же лагеря происходил Эстонец.
Несколько раз Шурка случайно замечал, как соседские женщины тайком приносили старому Эстонцу кое-что из продуктов: может, муку, а может, и сахар. Летом глухонемой Эстонец брал в тайге грибы и ягоды. Осенью, как и все, шишковал. Этим и жил бедолага.
* * *
Забегая вперед, можно рассказать, как однажды баба Поля позволила Шурке пойти в тайгу шишковать с Эстонцем. Деда Павла недавно схоронили. Шурка в то время перешел в седьмой класс. Мысль об утрате любимого человека не оставляла его ни на минуту. Казалось, что дед Павел где-то рядом.
Заготовкой ореха в Анжерке занимались мужчины. Настал черед и подрастающего Шурки. От Пихтача они с Эстонцем шли в тайгу по просеке несколько километров. Потом просека закончилась. Началась глухомань. Дальше не пошли. Остановились у ручья. Эстонец, видать, хорошо знал эти места. Поляна в окружении высоченных кедров была выкошена. Посередине сушилось сено в копнах. Эстонец выкопал в сене пещеру, сложил туда свои пожитки и инструменты для шишкования. Шурка выкопал себе такую же пещеру с другой стороны. Пришли не на один день.
Отправились искать подходящее дерево. Шурка залез на выбранный Эстонцем кедр и стал трясти ветки. Шишки росли на самом верху. Они хорошо осыпались, иногда попадали Шурке по голове. Но не больно. Внизу глухонемой напарник собирал в мешки опавшие дары сибирской тайги.
Выбрали в течении ручья омут. На дно постелили мелкую сетку. Стали работать. Зрелые шишки легко шелушились с помощью шарошки. Ядреный орех тонул, а шелуха и пустеныши оставались на плаву. Потом сетку с добычей подняли и первосортный кедровый орех оставили сушиться на солнце.
Перекусили и снова пошли за шишками. Шурка боялся упустить Эстонца из виду. Потеряешь его в глухомани – потом не докричишься. Еще днем, когда выбрали поляну, у Шурки появилась какая-то необъяснимая тревога. Как-то неуютно было в душе.
Нашли высоченный кедр в три обхвата и с тремя макушками. Наверху все было усыпано крупными шишками. Шурка полез наверх. Не без труда добрался наконец до развилки. Из-за густых веток землю внизу уже стало не видно. Толстенный ствол разделился. Высоко вверх устремились еще три самостоятельных ствола. На каждом из них шишек вызрело видимо-невидимо. В развилке толстым слоем лежала сопревшая хвоя. «Передохну и полезу выше», – подумал Шурка. И вдруг под слоем хвои он нащупал что-то странное. Кованая старинная цепь! Стал разгребать и обнаружил большие черные кости. От неожиданности чуть не сорвался вниз. Цепь дернулась, что-то круглое вместе с опрелыми пластами полетело вниз. В развилке старого кедра обнажился скелет человека! Остатки сгнившей одежды! Шурку одолел ужас.
Каким образом он оказался внизу у подножия кедра, сам толком не понял. На земле валялся расколотый череп. Эстонца нигде не было. Кричать было бесполезно. Шурка вмиг замерз. Его колотило от страха. Стучали зубы. Дрожали колени. Пришел конец!
И вдруг Шурка вспомнил деда Павла. Нет, не вспомнил! Его спокойное лицо, как видение, неожиданно появилось перед Шуркой. Дед беззвучно шевелил губами. Видимо, говорил что-то важное и с улыбкой глядел в глаза внука. В детстве так бывало не раз. От деда веяло теплом и покоем. Шурку постепенно стало отпускать.
Сколько прошло времени, неважно. Добравшись до поляны, Шурка обнаружил Эстонца. Тот нервно собирал пожитки и инструменты. Увидев Шурку, стал что-то мычать и жестикулировать. Было понятно, что шишкование на этом закончилось.
* * *
По соседству с Шуркой жили Роженцевы. В их дворе стоял мощный двухцилиндровый мотоцикл М-72 с коляской, темно-синего цвета и с задней скоростью. Другого такого в Анжерке ни у кого не имелось. Тетя Тася работала продавцом в девятнадцатом магазине на шестой колонии.
Толька Роженцев считался Шуркиным другом, хоть и был старше на целых два года. Смелый пацан. Если искали утопленника на озере, Толька со своим багром был тут как тут.
Когда его отец, обычно по пьянке, начинал лупить тетю Тасю, Толька вместе с ней прибегал в Шуркин дом.
Баба Поля прятала их в подпол и причитала:
– Ой, Таська, Таська! Не бегала б ты к нам-то! Не дай бог, Николай с ружьем припрется искать! А у нас-то вон, ить никак ребятишки еще малые.
Шуркин дед в таких случаях шел после работы на мужскую беседу к дяде Коле. На следующее утро Шурка видел из окна, как дядя Коля на своем мотоцикле заботливо везет в коляске тетю Тасю на работу в девятнадцатый магазин.
Роженцевы жили богато. Первую в своей жизни радиолу, первую стиральную машину и первый персидский ковер Шурка увидел у них в доме. Потом дядю Колю посадили, и Шурка с Толькой могли без спроса кататься на мотоцикле. Но такая возможность появилась, когда Шурка ходил уже в седьмой класс, а Толька в девятый.
* * *
После домов Эстонца и Роженцевых Степную улицу пересекал узенький Мамонтов проулок. На машине там не проедешь, только на велике или пешком. Ну, иногда еще Шурка ездил с Толькой на мотоцикле. Кое-как пробирались между заборами. Проулок сквозил от железнодорожной станции через все улицы: Новосибирскую, Барнаульскую, Степную, Сахалинскую, Школьную и дальше – до самой десятой колонии.
Учась уже в седьмом классе, Шурка ходил по этому проулку в четвертую школу вдвоем с сестренкой Наташкой. Она тогда училась в пятом классе и была председателем школьной пионерской дружины.
В тот год Шурку приняли в комсомол. В городском комитете спросили, вручая новенькую членскую книжку:
– Где будешь хранить документ?
– Зашью в подкладку! Как Олег Кошевой! – выпалил взволнованный Шурка.
Все в горкоме долго смеялись.
Ну, а пока по субботам пятилетний Шурка с дедом Павлом и Костей ходил по этому проулку в городскую каменную баню. Дед шагал впереди, и из его черной кирзовой сумки с бельем торчал березовый веник, заготовленный на Троицу.
* * *
Шурка, как мы уже знаем, был самый шустрый из Филипповых. Пока остальные домашние глазели в окно, он уже приближался к своей позиции у дома Федоровых. За углом открывался проулок, который прямиком вел на шестую колонию, к водокачке и к девятнадцатому магазину. Из-за этого угла вот-вот выйдет на Степную дед Павел.
Солнце склонялось к закату, но день еще только начинал заканчиваться. Кто-то вдалеке нес на коромысле ведра с водой. Чьи-то незнакомые пацаны с удочками шли по Степной со стороны озера, несли куканы с карасями.
Около Плыгачевых ловили большую собаку с оборванной цепью, выскочившую со двора на улицу. Никак не могли поймать. Шурка очень боялся собак. В другой раз он бы вернулся домой, но в этот – нельзя было никак. Он уже успел прошмыгнуть по противоположной стороне так, что собака даже не почуяла.
Дед Каменский вынес на улицу табуреточку и сел покурить перед домом.
Дядя Петя Никулин только что привел домой коня с выпасов и хлопотал в ограде вокруг него.
У всех на Степной завершались дневные хлопоты.
И вот наконец-то из Федоровского проулка появился Шуркин дед Павел Васильевич Филиппов. Здесь необходимо сделать важное отступление.
* * *
В начале семнадцатого века, после поражения ордынских ханов, люди из Тобольска направлялись обустраивать Сибирь. Один из таких отрядов по согласованию с томским войсковым казачеством основал Кузнецкий острог.
Шурка, получив хорошее образование в Москве, отыскал среди русских устроителей земли Кузнецкой некоторых предков своего деда Павла и бабушки Поли. Казачьи фамилии Филипповых и Черновых находил он в исторических летописях, в формулярных списках о службе и в церковных книгах.
Например, ему стало известно, что городничим Кузнецка одно время был Григорий Иванович Филиппов. Он обеспечивал во всем городе рассудительный порядок. Подчинялся напрямую московскому воеводе. Шуркиному деду он доводится одним из двоюродных дедов по отцовской линии.
Казаки Черновы из Нарымского края и Томска несли военную службу на огромной территории от Оби до Енисея, создавали казенные и монастырские земледельческие хозяйства, строили города и промышленные предприятия, вели торговлю и предпринимательство.
Когда открылось движение по Транссибирской магистрали, Черновы держали в Ижморке и на станции Яя фотосалоны и театры синематографа.
Шурке досталась в наследство фамильная фотография, на которой дед Павел запечатлен в военном мундире перед отправкой на Первую мировую войну. На обороте сохранился чернильный штемпель: «Фотоателье Чернова».
* * *
Дед Павел работал начальником конного двора. Это транспортное предприятие обслуживало не только жителей Анжерки, но и все предприятия города, в том числе угольные шахты.
Шесть дней в неделю к шести часам утра Павел Васильевич Филиппов исправно шел на работу. Вечером возвращался домой на Степную улицу. На боку он носил темно-коричневую командирскую сумку. Блестящие хромовые сапоги сохранял с Великой Отечественной войны, надевал их на работу и в церковь. С сапогами в комплекте дед всегда носил галифе из толстого темно-синего сукна. Приталенный френч из черного вельвета имел четыре больших квадратных кармана (два на груди и два внизу по бокам) и застегивался на все пуговицы под горло. На голове черная матерчатая кепка с полукозырьком.
– Доброго здоровья, Павел, – приветствовал его дед Каменский, не поднимаясь с табуреточки.
Шуркин дед с почтением кивал ему головой, степенно шагая по своей родимой Степной улице.
Шурка вприпрыжку мчался деду навстречу. Тот подхватывал любимого внука и поднимал своими сильными руками до самого неба. Потом ставил на землю сбоку от себя, трепал его светлые волосы, и дальше они шагали рядом.
В этот раз возле дома Плыгачевых на них кинулась было обозленная собака. Шурка ловко шмыгнул за спину деда, а тот строго приказал животине:
– А ну, сидеть!
Собака с высунутым слюнявым языком опустила голову, поджала хвост и виновато села на траву. На ее ошейнике болтался обрывок цепи.
– Ишь ты, баловница, – пожурил дед беглянку и потрепал ей уши.
– Здрасте, Пал Василич! Доброго вечера вам! – запыхавшись, благодарно приветствовали соседа прибежавшие за своей собакой Плыгачевы.
Малый и старый двинулись бок о бок дальше. При этом Шурка старался шагать так же широко, как дед. Поскрипывали блестящие хромовые сапоги. Детскую ладошку бережно поглощала сжатая мозолистая ладонь.
Хромой дядя Миша из открытого настежь окошка помахал рукой. Дед Павел почтительно кивнул ему и приставил к виску вытянутую ладонь. Отдал, как полагается, честь фронтовику.
– Добрый вечер, сосед наш Павел Васильевич! Доброго здоровья! – из-за калитки со двора раскланивались старики Русановы.
– Дяй Паша, дяй Паша!
С терентьевских бревен сорвалась наземь стайка мелкой ребятни. Побежали наперегонки навстречу. Дед вынул из широкого кармана френча свернутый из газеты кулек. Плеснул в вытянутые ладошки поджаренных семечек.
У Шуркиного дома на деревянном мостке перед воротами стоял Костя. Он уже успел широко отворить калитку. Встречал. Дед уважительно протянул ему руку, пожал крепко правую ладонь.
Шмыгнув первым в открытую калитку, Шурка побежал по двору, заскочил на крыльцо и звонко закричал в дом:
– Пришел! Пришел!
* * *
Про Костю надо рассказать особо. Он был Шуркиным дядей, одним из двух старших братьев его мамы. Когда бабушка Поля только еще понесла его, по всей округе свирепствовал тиф. Произошло это в те лихие времена, когда придумали колхозы и крепкие хозяйства пришли в разорение. Много людей из родни по линии Филипповых и по бабушкиной линии Черновых пострадало и померло. Говорили, что у деда Павла и бабы Поли родилось тринадцать детей, а вырастить смогли пятерых.
Костя родился с трудом. Повредился тифом еще в материнском чреве. Он, хоть и рос крепким физически, очень отставал в развитии ума. Ему дали инвалидность, и баба Поля пожизненно стала его опекуном. В школу для обучения его не приняли. Бабушка тоже считалась неграмотной, однако она научила Костю, к его двадцати годам, считать деньги и читать по слогам письма. Иногда даже посылала в магазин за хлебом. Но все же денег давала без сдачи. Малые ребятишки в округе смеялись над ним и дразнили.
Когда настало время продлять инвалидность, дед Павел повел Костю к врачам.
– А назови-ка нам, болезный, столицу нашей родины, – спросил из-под очков крепкий мужчина в белом халате.
Костя стушевался и вопросительно посмотрел на своего родителя. Дед Павел поймал взгляд сына. Некоторое время глаза глядели в глаза. Дед строго и достойно молчал.
– Ну, говори, – наклонился над Костей доктор.
– Ижморка! – уверенно ответил испытуемый.
Мужчина в белом халате не ожидал такого ответа. Снял очки, стал хватать ртом воздух, а потом громко расхохотался. Успокоившись, продолжил допрос:
– А центр нашей области знаешь?
– Анжерка! – так же уверенно отвечал Костя, чувствуя рядом защиту отца.
Доктор сделал запись в медицинскую карту, протянул документ деду Павлу и посоветовал:
– О смысле «родины» ему надо бы почитать.
– Неученый он. Смысл чует не по писаному.
* * *
Когда обнаружилось, что Шурка на улице стесняется своего родственника Кости, дед Павел ласково объяснил:
– Лександра, нам с тобой радоваться надобно!
– Почто?
– А то, что Господь нас любит...
– Да как же это? – Шурка не понял, о чем говорит дед.
– Костю-то послал нам Он. Костя, стало быть, божий человек... Чуешь?
– Ага! – Парнишка что есть силы втянул носом воздух. Плечи приподнялись, грудь округлилась, сам он весь стал выше и весомее. – Теперь чую!
– Коли сдюжим его причуды, простится нам много... А потом-то награда-то какая будет! – Дед Павел довольно разулыбался. Сухо сплюнул на пальцы и подкрутил свои императорские усы. – Не сумлевайся, Лександра!
Шурка никак не решался спросить у деда или у кого другого, кто такой Господь. Спросишь – так ведь засмеют! В доме, видать, все знали, кто Он такой. Кроме него, Шурки. Обидно. Каждый раз, когда называли это слово, парнишка пытался представить Его. Не получалось. А незнание выказывать стыдился, стервец, хоть и мал еще был!
В те годы, в свои какие-то пять – семь лет, Шурка запомнил, что Костю надо сдюживать и не обижать. Правда, насчет «сдюживать» у Шурки никак не получалось. Толком не понял он, конечно, и про какую-то загадочную награду. Умишком не понял, но нутром, видимо, что-то почувствовал. Это произошло, скорее всего, оттого, что впервые его назвали по-взрослому: Лександра.
Похоже, именно тогда-то Шурка и ощутил себя мужчиной, хотя был еще мальцом. И потом всю свою жизнь, пока не похоронили Костю, он опасался обидеть его чем-то или помянуть как-нибудь небрежно. Помнил дедовы слова.
| Далее