Не было спасения никому из попавших в лабиринт коварного царя Миноса. Паутина его ходов так хитроумно запутана, что невозможно найти в ней выход. Каждый, оказавшийся там, был обречён. Один лишь Тесей, пройдя весь головоломный путь, смог выбраться на волю. Его вела тонкая, но спасительная нить возлюбленной Ариадны. Идя вглубь, он осторожно разматывал врыченный ею клубок, а после шёл по этой нити назад, к выходу…
Мудрая мать-природа не могла не снабдить такой связующей нитью своих детей, когда те разбрелись по разным концам света. Однако неразумные отпрыски выпустили нить из рук, в житейской суете изорвали на части да в постоянной толчее ещё и в землю втоптали. Обосновались по разным закуткам, стали жить каждый на свой манер и скоро забыли, что все они – родня. И когда чуяли приближение соседа, срочно хватались за дубину или камень поувесистей…
Лавина лет пронеслась, канула в Лету, прежде чем человечество начало наконец потихоньку взрослеть, разума набираться. Мало-помалу стало приходить прозрение: а ведь все мы, живущие на этой, в общем-то небольшой планете, – одного корня, земляне, человеки. Хоть и щебечем по-разному, разрезом глаз да цветом кожи несхожи, и одеты всяк по-своему, а всё же – родня. И надо бы не шарахаться друг от друга, а как-то поближе быть. Надо бы! Да вот беда: каждый напрочь забился в свой угол. Отгородились все от других стенами несокрушимыми, рвами неодолимыми, все ходы-выходы позапутали почище, чем в лабиринте Миноса. А нить, нас связующая, давным-давно утеряна, изорвана в клочья, а концы-то попробуй-ка найди да свяжи! Не всякий осмелится выглянуть за свой порог без дубины, а уж с соседом словечком перемолвиться – тем паче. А тут ещё – заботливые голоса со всех сторон: «Зачем тебе туда? Не ходи! Не верь чужакам! Их улыбки – неспроста, обман. Заманят в лабиринт – вовек не выбраться!»
…Первый раз я перешагнула границу полвека назад. Ещё не рухнул «железный занавес». Однако в нём уже изредка приоткрывались узкие оконца, в одно из них удалось выскользнуть и мне. Мир за занавесом ошарашил. Он оказался совсем не таким, как представлялся до того. Нет, он вовсе не сказочный, гладенько-лакированный. Он удивительно многоцветный, противоречивый и завораживающе любопытный. Не терпелось наконец-то самой всё разглядеть, понять, оценить. А это было очень и очень непросто. Многое из увиденного никак не состыковывалось с тем, в чём была с детства и, казалось, неколебимо убеждена.
Журналистский азарт, бесшабашный мой характер да неуёмное любопытство – всё это зачастую толкало меня в путешествия отнюдь не благостные, а заведомо непростые, сулящие немалые проблемы и даже испытания. Тогдашние турпоездки, не в пример нынешним, не были «бархатными», особенно – если значились как первые. Таковых у меня случилось несколько: в Чехословакию в зловещем 68-ом, сразу после «парада» наших танков; в разрушенный послевоенный Вьетнам; в Японию на одном из первых туристских кораблей туда, в новую, единую Германию (воссоединение ГДР и ФРГ свершилось на моих глазах).
Окружающий большой мир, как фотоснимок на белом листе бумаги, постепенно проявлялся, обретая чёткие контуры. Увлекал, удивлял, порою озадачивал и даже ставил в тупик. Он оказался таким неоднозначным и разноликим. У каждой страны – своё лицо, свой характер, своя биография. Их более тридцать – тех, что мне удалось увидеть вблизи. Есть среди них чопорно-невозмутимые и беспокойно-суматошные, элегантно-неброские и ослепительно-яркие, спокойно-негромкие и оглушающе-крикливые. Очень они разные. Только неинтересных нет. В каждой – своя изюминка, особинка, неповторимость. И всюду, даже в самой бедной из них, – свои богатства, собственные святыни и символы. Многие – всемирно известны и почитаемы.
Однако когда я слышу название какой-то страны, то прежде всего перед глазами встают не прославленная пирамида Хеопса, не Эйфелева башня, не Колизей или Тауэр. А вспоминаются ставший мне другом бельгийский гид, девчушки-школьницы – мои добровольные экскурсоводы по Токио, брюссельский рабочий, зазвавший к себе в гости и так доверчиво распахнувший душу. Вижу я толпу встречающих, их взметнувшиеся в приветствии руки, слёзы на глазах при прощании. Для меня они, эти люди, – и главное богатство своих стран, и важнейшее моё открытие в дальних зарубежных поездках. Я твёрдо уверена: каждая улыбка, каждое рукопожатие там – это заново связанная нить, соединяющая нас в этом мире…
Одна из самых первых и безусловно самая трудная – поездка в Чехословакию в октябре 1968 года. Ещё не скрылся за горизонт зловещий август. Ещё не вернулись оттуда наши солдаты. Ещё все говорят только о происшедшем в Праге. Говорят не в полный голос, оглядываясь по сторонам. Я – в группе с ребятами из танцевального ансамбля «Шахтёрский огонёк» – молодыми, задорными, отчаянными.
– Не боитесь ехать в Чехословакию?
– А чего бояться? Там же всю контру уже прижали, ладно ещё – наши солдатики вовремя на помощь подоспели. Теперь снова всё хорошо. Бедные чехи! Нелегко им пришлось в эти дни. Но мы им поднимем настроение. От всей души танцевать будем, постараемся для друзей.
Вот уж воистину: молодо – зелено!
Да, не на такую встречу рассчитывали наши юные танцоры – незадачливые политики. Странности начались ещё в поезде, как только пересекли границу. Место наших проводников в вагонах заняли чехи, похоже, все – глухонемые. Они выполняли всё, что обязаны по должности, однако, плотно сжав губы, на наши вопросы не отвечали. В ресторане официанты наотрез отказались продавать нам своё пиво: «Оно – не для русских!» Весьма своеобразно «приветствовала» нас и гид Цецилия: «Я не хочу, но вынуждена работать с вами. Постараюсь не допустить серьёзных инцидентов, но к тому, что в вас будут бросать помидоры и яйца, будьте готовы». Везде мы видели лозунги по-русски: «Иваны, убирайтесь!» «Русский солдат, мама ждёт тебя дома!» И всюду – указатели: «До Москвы – 1 тыс. км». Бедные ребятки-несмышлёныши были просто ошарашены:
– Мы же хотели помочь вам!
– А кто вас об этом просил?
– Так вам же угрожала контрреволюция!
– Это вы в Москве разглядели или, может, у себя в Сибири?
– Но, честное слово, мы вас очень-очень любим…
Слов не хватало – они не умели ни понять всего по-настоящему, ни объяснить, с чем приехали. Зато выкладывали душу на сцене, в танцах – уж это они делали с блеском. Концерты были разные. Перед нашими солдатами, которые только-только отправили домой своих товарищей в цинковых гробах. Перед полупустым залом или несколькими служащими отеля, где мы жили. Перед нагрянувшей воинственной толпой. Настроенная как следует проучить врагов, ворвавшаяся в зал орава как-то сразу терялась перед мальчишками и девчонками, которые следом за «Сибирским переплясом» блистательно танцевали родную их «Чешскую польку». С каждым танцем воинственность зрителей слабела. В конце всегда были аплодисменты. Принесённый в зал гнев оказывался не по адресу. Врагов среди приехавших не обнаруживалось.
Густое поначалу облако неприязни мало-помалу рассеивалось. Те, кто побывал на концертах, встречая нас на улице, улыбались нам. А это уже – очень немало. Цецилия же наша при расставании даже всплакнула: «Какие вы хорошие! Если бы вы приехали в другое время, вас носили бы здесь на руках. Ну зачем ваши вожди так поступили с нами?! И вас вот не пожалели – послали сюда в такое время. Как же вам было трудно! Но это хорошо, что вы приехали. Мы теперь знаем: не все русские нам враги, есть и друзья».
***
Когда формировали первую группу туристов во Вьетнам, набирать в неё просто желающих не решились. Десятилетия войн (сначала с французскими колонизаторами, потом – с американскими агрессорами) не просто разорили страну – они безбожно искалечили землю. На маленький Северный Вьетнам было сброшено около трёх миллионов бомб – больше, чем на все страны вместе взятые во второй мировой войне. Вьетнамская земля была буквально нафарширована смертоносным металлом, и не только осколками. В ней осталось множество неразорвавшихся бомб и мин, которые и годы спустя творили своё чёрное дело. Нередко на них подрывались работающие в поле крестьяне, спешащие по делам велосипедисты, выбирающие сети рыбаки, играющие дети. Ещё не были восстановлены мосты, лежали в руинах многие городские кварталы и целые деревни. Не хватало продуктов, люди жили впроголодь.
Какой уж туда туризм?! Однако вьетнамцам не терпелось показать нам свою наконец-то свободную и мирную страну. Они всячески приглашали, зазывали, обещали, что всё будет хорошо. И решено было туризм во Вьетнам начать. Однако первую, пробную группу сформировали исключительно из профсоюзных работников. Их посылали почти как на боевое задание: ко всему будьте готовы, всякое может приключиться. Меня запугать трудно. Среди смельчаков-добровольцев оказалась и я – со своим всегдашним репортёрским магнитофоном и фотоаппаратом.
Вьетнам раскинулся под крылом самолёта неоглядным нарядным лоскутным покрывалом, сотканным из небесно-голубых, изумрудно-зелёных, солнечно-жёлтых и ярко-красных квадратов. Здешняя природа не знает сезонности. И потому затопленные перед посевом поля-озёра, отражающие небесную голубизну, соседствуют с плантациями ярко-зелёных рисовых ростков и ослепительно-жёлтыми делянами уже спелого риса. А рядом – только что вспаханные участки. Я, конечно, знала, что природный цвет здешней почвы – красный. Однако никак не могла отделаться от мысли, что вьетнамская земля окрашена пролитой кровью миллионов её погибших сынов. Нет во Вьетнаме ни одной семьи, не потерявшей в войне кого-то из своих близких.
Мы готовы были увидеть вокруг лица мрачные, хмурые, угрюмые. Какими же ещё могут быть люди, пережившие десятилетия войн и сегодня живущие в разрухе и нищете? Но мы попали буквально в море улыбок. Нам улыбались все и всюду: прохожие на улице, крестьяне, работающие на полях, старики, плетущие циновки из соломы у своих хижин, дети, толпами окружавшие нас везде. Всюду сопровождало нас слово «ленсо» (буквально – люди Ленина, т.е. советские). Сразу навстречу нам вспыхивали улыбки. Мы видели вокруг вскинутые в приветствии руки и готовность что-то сделать для нас, чем-то услужить.
Совсем родным нам стал наш гид Суан Зы – наш Саша. По виду – совсем ещё мальчишка: невысокий, щупленький, шустрый, улыбчивый. В свои 30 лет – отец двоих детей, с солидной биографией за спиной, причём – не только трудовой, но и боевой. В действующую армию, как ни просился, его не взяли: был он необходим в качестве переводчика при советских военных специалистах. Но много лет Суан Зы состоял в народном ополчении. По ночам дежурил с пулемётом на крышах зданий, выстрелами отгоняя вражеские самолёты. Кстати, так была спасена (быть может, именно им) и гостиница, в которой мы жили в Ханое. Саша отлично знает русский. Настолько, что понимал юмор и сам пытался шутить по-русски. Когда мы некстати лезли к нему со своими советами, он гордо отвечал: «Не учите рыбу плавать!»
Немало пережила я в этой маленькой разрушенной стране по-настоящему трогательных моментов, быть может самых волнующих из всего, что случились со мною за границей. Как самых близких родственников принимали нас работницы небольшой текстильной фабрики. Сколько настоящей любви выражали их глаза, как не хотели они расставаться с нами! А какой сердечной была встреча с крестьянами сельхозкооператива! Как тщательно выбирали они из горы собранных апельсинов самые крупные, самые вкусные, чтобы угостить нас! Мы даже немного поработали вместе с ними, укладывая солнечные фрукты в корзины. Однако уносить их к складу полными они нам не дали – насыпали лишь вполовину. А сами-то вьетнамки, такие маленькие, хрупкие, полупрозрачные, привычно подхватывали сразу по две полных корзины на ровные палки-коромысла и бежали (!) с ними, будто наперегонки.
А каким трогательным вышел вечер дружбы в финале нашего путешествия! Каждый, буквально каждый его участник хотел для нас что-то исполнить. Совсем не артисты, вьетнамцы для нас танцевали, играли на своих национальных инструментах, пели. Конечно, как и везде, звучали «Подмосковные вечера» и «Катюша». До слёз растрогал мальчонка, продекламировавший по-русски: «Москва, Москва! Люблю тебя, как сын».
Вьетнамские дети – это особая тема. Мы были их пленниками. Они окружали нас плотной толпой, всюду следовали за нами, сияли своими щедрыми белозубыми улыбками. Мы видели, как они худы, измождены, плохо одеты. Они ещё щурились от непривычного яркого света и порывались прятаться, услышав в небе гул самолёта. Мы знали, что несколько поколений выросли в джунглях, спрятанные там взрослыми от постоянных бомбардировок. В вырытых подземельях они и жили, и учились, и обязательно работали, помогая взрослым одолеть врага.
Лично меня вьетнамская ребятня просто умиляла и восхищала. Я всюду видела поразительную картину: семи-восьмилетняя «нянька» – с ещё неходячим малышом на руках. Но как она заботлива к нему, как серьёзна и внимательна! Никогда не бросит своего подопечного, чтобы самой поиграть. И наше угощение прежде всего даст ему. Родители спокойно уходят на целый день работать, доверяя малышню чуть подросшим своим чадам. И ещё одна трогательная особенность. Вьетнамские ребятишки поразительно дружны. Ходят, как правило, группами, крепко взявшись за руки или тесно обнявшись (увы, мы от такого давно уже отвыкли). Если заговоришь с одним из них и тот чуток поотстанет, другие тут же остановятся и смотрят насторожённо: не обижают ли их товарища, не нужна ли ему помощь.
И музеи во Вьетнаме особенные. В них не заскучаешь, не останешься невозмутимо-бесстрастным. Уж такая у этой страны история, которую отражают здешние музейные экспонаты. Перед некоторыми я стояла просто потрясённая. Гильотина – «подарок» французских колонизаторов. Вот так «несли цивилизацию высокоразвитые, культурные европейцы тёмным отсталым азиатам». Кстати, в качестве «просветителей» выступали не только европейцы. На смену им пришли заокеанские «миссионеры». Я остолбенела у стенда с любительскими фотографиями американских солдат. Они по очереди снимали друг друга с …отсечёнными головами двух вьетнамцев в руках. Держат свои «трофеи» за волосы, позируют, улыбаются. Кому предназначались эти снимки? Любимой? Или, быть может, матери? Хотели таким образом их порадовать, развлечь, заставить посмеяться?
Слава богу, хоть природа милостива к этому народу. Круглый год – тепло. Рядом – щедрое на рыбу море. А земля такая плодородная, что вьетнамская пословица гласит: «Воткни в землю вечером велосипедную спицу – та к утру прорастёт». Когда мы путешествовали, многие вьетнамцы ещё не имели жилья. Они находили приют на ночь просто под перевёрнутой лодкой или в хижине, наскоро сооружённой из веток и листьев пальмы. Кстати, очень-то в строительстве не старались: бесполезно. Пойдёт дождь (а он падает здесь с неба водопадом) – вмиг такой «дом» разрушит. Не беда! Строительного материала вокруг – сколько угодно, а работать этим людям – не привыкать.
Сами вьетнамцы едят в основном рис. Они выращивают его более сотни видов. Вари каждый раз другой, заправляй различными травками или водорослями – вот тебе и разнообразное меню. Однако наши гостеприимные хозяева решили, что нам этого будет категорически недостаточно. В общем-то правильно решили. Уж как они старались нас ублажить-полакомить! Каждый раз нам подавали что-нибудь новенькое: рыбу всяческую, крабов, креветок во всех видах (пирожки с ними, голубцы, фаршированные блинчики), овощи, дары моря – известные и неведомые нам. Мясо тоже подавали постоянно, только мы к нему относились с некоторым подозрением. На рынке видели, как в изобилии продают живых щенков – на суп и жаркое. Такие милые пушистые щеночки – в корзинах торговцев. Нет, на всякий случай от мяса мы отказывались.
Смельчакам предлагали вьетнамскую национальную кухню. Я отважилась – кое-что испробовала. Что ж, суп из змеи – вполне даже ничего. Особенно колоритны в нём кусочки белой мякоти в живописном орнаменте змеиной кожи. Жареная лягушка – просто объедение. Не зря их так любят французы. Лягушек на еду (особых, гигантских видов) выращивают на специальных фермах. Едят только их лапки и лишь задние, так сказать – «лягушачьи окорочка». Отведала я и разных водорослей. То есть могу сказать: с вьетнамской кухней знакома. Только вот собачатину есть я категорически отказалась – просто было жаль щеночков. И жучков жареных щёлкать не стала. Такой моей привередливости Суан Зы не одобрил: «Зря не берёшь – очень вкусно!»
Немало лет уж минуло с тех пор. Были после у меня путешествия в страны богатые, нарядные, с жизнью устойчивой, безмятежной. Однако та поездка в бедный, разрушенный послевоенный Вьетнам стоит в этом перечне особняком. Время не отдаляет её от меня. Не только в памяти хранится она, а в самом сердце.
Мудрая мать-природа не могла не снабдить такой связующей нитью своих детей, когда те разбрелись по разным концам света. Однако неразумные отпрыски выпустили нить из рук, в житейской суете изорвали на части да в постоянной толчее ещё и в землю втоптали. Обосновались по разным закуткам, стали жить каждый на свой манер и скоро забыли, что все они – родня. И когда чуяли приближение соседа, срочно хватались за дубину или камень поувесистей…
Лавина лет пронеслась, канула в Лету, прежде чем человечество начало наконец потихоньку взрослеть, разума набираться. Мало-помалу стало приходить прозрение: а ведь все мы, живущие на этой, в общем-то небольшой планете, – одного корня, земляне, человеки. Хоть и щебечем по-разному, разрезом глаз да цветом кожи несхожи, и одеты всяк по-своему, а всё же – родня. И надо бы не шарахаться друг от друга, а как-то поближе быть. Надо бы! Да вот беда: каждый напрочь забился в свой угол. Отгородились все от других стенами несокрушимыми, рвами неодолимыми, все ходы-выходы позапутали почище, чем в лабиринте Миноса. А нить, нас связующая, давным-давно утеряна, изорвана в клочья, а концы-то попробуй-ка найди да свяжи! Не всякий осмелится выглянуть за свой порог без дубины, а уж с соседом словечком перемолвиться – тем паче. А тут ещё – заботливые голоса со всех сторон: «Зачем тебе туда? Не ходи! Не верь чужакам! Их улыбки – неспроста, обман. Заманят в лабиринт – вовек не выбраться!»
…Первый раз я перешагнула границу полвека назад. Ещё не рухнул «железный занавес». Однако в нём уже изредка приоткрывались узкие оконца, в одно из них удалось выскользнуть и мне. Мир за занавесом ошарашил. Он оказался совсем не таким, как представлялся до того. Нет, он вовсе не сказочный, гладенько-лакированный. Он удивительно многоцветный, противоречивый и завораживающе любопытный. Не терпелось наконец-то самой всё разглядеть, понять, оценить. А это было очень и очень непросто. Многое из увиденного никак не состыковывалось с тем, в чём была с детства и, казалось, неколебимо убеждена.
Журналистский азарт, бесшабашный мой характер да неуёмное любопытство – всё это зачастую толкало меня в путешествия отнюдь не благостные, а заведомо непростые, сулящие немалые проблемы и даже испытания. Тогдашние турпоездки, не в пример нынешним, не были «бархатными», особенно – если значились как первые. Таковых у меня случилось несколько: в Чехословакию в зловещем 68-ом, сразу после «парада» наших танков; в разрушенный послевоенный Вьетнам; в Японию на одном из первых туристских кораблей туда, в новую, единую Германию (воссоединение ГДР и ФРГ свершилось на моих глазах).
Окружающий большой мир, как фотоснимок на белом листе бумаги, постепенно проявлялся, обретая чёткие контуры. Увлекал, удивлял, порою озадачивал и даже ставил в тупик. Он оказался таким неоднозначным и разноликим. У каждой страны – своё лицо, свой характер, своя биография. Их более тридцать – тех, что мне удалось увидеть вблизи. Есть среди них чопорно-невозмутимые и беспокойно-суматошные, элегантно-неброские и ослепительно-яркие, спокойно-негромкие и оглушающе-крикливые. Очень они разные. Только неинтересных нет. В каждой – своя изюминка, особинка, неповторимость. И всюду, даже в самой бедной из них, – свои богатства, собственные святыни и символы. Многие – всемирно известны и почитаемы.
Однако когда я слышу название какой-то страны, то прежде всего перед глазами встают не прославленная пирамида Хеопса, не Эйфелева башня, не Колизей или Тауэр. А вспоминаются ставший мне другом бельгийский гид, девчушки-школьницы – мои добровольные экскурсоводы по Токио, брюссельский рабочий, зазвавший к себе в гости и так доверчиво распахнувший душу. Вижу я толпу встречающих, их взметнувшиеся в приветствии руки, слёзы на глазах при прощании. Для меня они, эти люди, – и главное богатство своих стран, и важнейшее моё открытие в дальних зарубежных поездках. Я твёрдо уверена: каждая улыбка, каждое рукопожатие там – это заново связанная нить, соединяющая нас в этом мире…
Одна из самых первых и безусловно самая трудная – поездка в Чехословакию в октябре 1968 года. Ещё не скрылся за горизонт зловещий август. Ещё не вернулись оттуда наши солдаты. Ещё все говорят только о происшедшем в Праге. Говорят не в полный голос, оглядываясь по сторонам. Я – в группе с ребятами из танцевального ансамбля «Шахтёрский огонёк» – молодыми, задорными, отчаянными.
– Не боитесь ехать в Чехословакию?
– А чего бояться? Там же всю контру уже прижали, ладно ещё – наши солдатики вовремя на помощь подоспели. Теперь снова всё хорошо. Бедные чехи! Нелегко им пришлось в эти дни. Но мы им поднимем настроение. От всей души танцевать будем, постараемся для друзей.
Вот уж воистину: молодо – зелено!
Да, не на такую встречу рассчитывали наши юные танцоры – незадачливые политики. Странности начались ещё в поезде, как только пересекли границу. Место наших проводников в вагонах заняли чехи, похоже, все – глухонемые. Они выполняли всё, что обязаны по должности, однако, плотно сжав губы, на наши вопросы не отвечали. В ресторане официанты наотрез отказались продавать нам своё пиво: «Оно – не для русских!» Весьма своеобразно «приветствовала» нас и гид Цецилия: «Я не хочу, но вынуждена работать с вами. Постараюсь не допустить серьёзных инцидентов, но к тому, что в вас будут бросать помидоры и яйца, будьте готовы». Везде мы видели лозунги по-русски: «Иваны, убирайтесь!» «Русский солдат, мама ждёт тебя дома!» И всюду – указатели: «До Москвы – 1 тыс. км». Бедные ребятки-несмышлёныши были просто ошарашены:
– Мы же хотели помочь вам!
– А кто вас об этом просил?
– Так вам же угрожала контрреволюция!
– Это вы в Москве разглядели или, может, у себя в Сибири?
– Но, честное слово, мы вас очень-очень любим…
Слов не хватало – они не умели ни понять всего по-настоящему, ни объяснить, с чем приехали. Зато выкладывали душу на сцене, в танцах – уж это они делали с блеском. Концерты были разные. Перед нашими солдатами, которые только-только отправили домой своих товарищей в цинковых гробах. Перед полупустым залом или несколькими служащими отеля, где мы жили. Перед нагрянувшей воинственной толпой. Настроенная как следует проучить врагов, ворвавшаяся в зал орава как-то сразу терялась перед мальчишками и девчонками, которые следом за «Сибирским переплясом» блистательно танцевали родную их «Чешскую польку». С каждым танцем воинственность зрителей слабела. В конце всегда были аплодисменты. Принесённый в зал гнев оказывался не по адресу. Врагов среди приехавших не обнаруживалось.
Густое поначалу облако неприязни мало-помалу рассеивалось. Те, кто побывал на концертах, встречая нас на улице, улыбались нам. А это уже – очень немало. Цецилия же наша при расставании даже всплакнула: «Какие вы хорошие! Если бы вы приехали в другое время, вас носили бы здесь на руках. Ну зачем ваши вожди так поступили с нами?! И вас вот не пожалели – послали сюда в такое время. Как же вам было трудно! Но это хорошо, что вы приехали. Мы теперь знаем: не все русские нам враги, есть и друзья».
***
Когда формировали первую группу туристов во Вьетнам, набирать в неё просто желающих не решились. Десятилетия войн (сначала с французскими колонизаторами, потом – с американскими агрессорами) не просто разорили страну – они безбожно искалечили землю. На маленький Северный Вьетнам было сброшено около трёх миллионов бомб – больше, чем на все страны вместе взятые во второй мировой войне. Вьетнамская земля была буквально нафарширована смертоносным металлом, и не только осколками. В ней осталось множество неразорвавшихся бомб и мин, которые и годы спустя творили своё чёрное дело. Нередко на них подрывались работающие в поле крестьяне, спешащие по делам велосипедисты, выбирающие сети рыбаки, играющие дети. Ещё не были восстановлены мосты, лежали в руинах многие городские кварталы и целые деревни. Не хватало продуктов, люди жили впроголодь.
Какой уж туда туризм?! Однако вьетнамцам не терпелось показать нам свою наконец-то свободную и мирную страну. Они всячески приглашали, зазывали, обещали, что всё будет хорошо. И решено было туризм во Вьетнам начать. Однако первую, пробную группу сформировали исключительно из профсоюзных работников. Их посылали почти как на боевое задание: ко всему будьте готовы, всякое может приключиться. Меня запугать трудно. Среди смельчаков-добровольцев оказалась и я – со своим всегдашним репортёрским магнитофоном и фотоаппаратом.
Вьетнам раскинулся под крылом самолёта неоглядным нарядным лоскутным покрывалом, сотканным из небесно-голубых, изумрудно-зелёных, солнечно-жёлтых и ярко-красных квадратов. Здешняя природа не знает сезонности. И потому затопленные перед посевом поля-озёра, отражающие небесную голубизну, соседствуют с плантациями ярко-зелёных рисовых ростков и ослепительно-жёлтыми делянами уже спелого риса. А рядом – только что вспаханные участки. Я, конечно, знала, что природный цвет здешней почвы – красный. Однако никак не могла отделаться от мысли, что вьетнамская земля окрашена пролитой кровью миллионов её погибших сынов. Нет во Вьетнаме ни одной семьи, не потерявшей в войне кого-то из своих близких.
Мы готовы были увидеть вокруг лица мрачные, хмурые, угрюмые. Какими же ещё могут быть люди, пережившие десятилетия войн и сегодня живущие в разрухе и нищете? Но мы попали буквально в море улыбок. Нам улыбались все и всюду: прохожие на улице, крестьяне, работающие на полях, старики, плетущие циновки из соломы у своих хижин, дети, толпами окружавшие нас везде. Всюду сопровождало нас слово «ленсо» (буквально – люди Ленина, т.е. советские). Сразу навстречу нам вспыхивали улыбки. Мы видели вокруг вскинутые в приветствии руки и готовность что-то сделать для нас, чем-то услужить.
Совсем родным нам стал наш гид Суан Зы – наш Саша. По виду – совсем ещё мальчишка: невысокий, щупленький, шустрый, улыбчивый. В свои 30 лет – отец двоих детей, с солидной биографией за спиной, причём – не только трудовой, но и боевой. В действующую армию, как ни просился, его не взяли: был он необходим в качестве переводчика при советских военных специалистах. Но много лет Суан Зы состоял в народном ополчении. По ночам дежурил с пулемётом на крышах зданий, выстрелами отгоняя вражеские самолёты. Кстати, так была спасена (быть может, именно им) и гостиница, в которой мы жили в Ханое. Саша отлично знает русский. Настолько, что понимал юмор и сам пытался шутить по-русски. Когда мы некстати лезли к нему со своими советами, он гордо отвечал: «Не учите рыбу плавать!»
Немало пережила я в этой маленькой разрушенной стране по-настоящему трогательных моментов, быть может самых волнующих из всего, что случились со мною за границей. Как самых близких родственников принимали нас работницы небольшой текстильной фабрики. Сколько настоящей любви выражали их глаза, как не хотели они расставаться с нами! А какой сердечной была встреча с крестьянами сельхозкооператива! Как тщательно выбирали они из горы собранных апельсинов самые крупные, самые вкусные, чтобы угостить нас! Мы даже немного поработали вместе с ними, укладывая солнечные фрукты в корзины. Однако уносить их к складу полными они нам не дали – насыпали лишь вполовину. А сами-то вьетнамки, такие маленькие, хрупкие, полупрозрачные, привычно подхватывали сразу по две полных корзины на ровные палки-коромысла и бежали (!) с ними, будто наперегонки.
А каким трогательным вышел вечер дружбы в финале нашего путешествия! Каждый, буквально каждый его участник хотел для нас что-то исполнить. Совсем не артисты, вьетнамцы для нас танцевали, играли на своих национальных инструментах, пели. Конечно, как и везде, звучали «Подмосковные вечера» и «Катюша». До слёз растрогал мальчонка, продекламировавший по-русски: «Москва, Москва! Люблю тебя, как сын».
Вьетнамские дети – это особая тема. Мы были их пленниками. Они окружали нас плотной толпой, всюду следовали за нами, сияли своими щедрыми белозубыми улыбками. Мы видели, как они худы, измождены, плохо одеты. Они ещё щурились от непривычного яркого света и порывались прятаться, услышав в небе гул самолёта. Мы знали, что несколько поколений выросли в джунглях, спрятанные там взрослыми от постоянных бомбардировок. В вырытых подземельях они и жили, и учились, и обязательно работали, помогая взрослым одолеть врага.
Лично меня вьетнамская ребятня просто умиляла и восхищала. Я всюду видела поразительную картину: семи-восьмилетняя «нянька» – с ещё неходячим малышом на руках. Но как она заботлива к нему, как серьёзна и внимательна! Никогда не бросит своего подопечного, чтобы самой поиграть. И наше угощение прежде всего даст ему. Родители спокойно уходят на целый день работать, доверяя малышню чуть подросшим своим чадам. И ещё одна трогательная особенность. Вьетнамские ребятишки поразительно дружны. Ходят, как правило, группами, крепко взявшись за руки или тесно обнявшись (увы, мы от такого давно уже отвыкли). Если заговоришь с одним из них и тот чуток поотстанет, другие тут же остановятся и смотрят насторожённо: не обижают ли их товарища, не нужна ли ему помощь.
И музеи во Вьетнаме особенные. В них не заскучаешь, не останешься невозмутимо-бесстрастным. Уж такая у этой страны история, которую отражают здешние музейные экспонаты. Перед некоторыми я стояла просто потрясённая. Гильотина – «подарок» французских колонизаторов. Вот так «несли цивилизацию высокоразвитые, культурные европейцы тёмным отсталым азиатам». Кстати, в качестве «просветителей» выступали не только европейцы. На смену им пришли заокеанские «миссионеры». Я остолбенела у стенда с любительскими фотографиями американских солдат. Они по очереди снимали друг друга с …отсечёнными головами двух вьетнамцев в руках. Держат свои «трофеи» за волосы, позируют, улыбаются. Кому предназначались эти снимки? Любимой? Или, быть может, матери? Хотели таким образом их порадовать, развлечь, заставить посмеяться?
Слава богу, хоть природа милостива к этому народу. Круглый год – тепло. Рядом – щедрое на рыбу море. А земля такая плодородная, что вьетнамская пословица гласит: «Воткни в землю вечером велосипедную спицу – та к утру прорастёт». Когда мы путешествовали, многие вьетнамцы ещё не имели жилья. Они находили приют на ночь просто под перевёрнутой лодкой или в хижине, наскоро сооружённой из веток и листьев пальмы. Кстати, очень-то в строительстве не старались: бесполезно. Пойдёт дождь (а он падает здесь с неба водопадом) – вмиг такой «дом» разрушит. Не беда! Строительного материала вокруг – сколько угодно, а работать этим людям – не привыкать.
Сами вьетнамцы едят в основном рис. Они выращивают его более сотни видов. Вари каждый раз другой, заправляй различными травками или водорослями – вот тебе и разнообразное меню. Однако наши гостеприимные хозяева решили, что нам этого будет категорически недостаточно. В общем-то правильно решили. Уж как они старались нас ублажить-полакомить! Каждый раз нам подавали что-нибудь новенькое: рыбу всяческую, крабов, креветок во всех видах (пирожки с ними, голубцы, фаршированные блинчики), овощи, дары моря – известные и неведомые нам. Мясо тоже подавали постоянно, только мы к нему относились с некоторым подозрением. На рынке видели, как в изобилии продают живых щенков – на суп и жаркое. Такие милые пушистые щеночки – в корзинах торговцев. Нет, на всякий случай от мяса мы отказывались.
Смельчакам предлагали вьетнамскую национальную кухню. Я отважилась – кое-что испробовала. Что ж, суп из змеи – вполне даже ничего. Особенно колоритны в нём кусочки белой мякоти в живописном орнаменте змеиной кожи. Жареная лягушка – просто объедение. Не зря их так любят французы. Лягушек на еду (особых, гигантских видов) выращивают на специальных фермах. Едят только их лапки и лишь задние, так сказать – «лягушачьи окорочка». Отведала я и разных водорослей. То есть могу сказать: с вьетнамской кухней знакома. Только вот собачатину есть я категорически отказалась – просто было жаль щеночков. И жучков жареных щёлкать не стала. Такой моей привередливости Суан Зы не одобрил: «Зря не берёшь – очень вкусно!»
Немало лет уж минуло с тех пор. Были после у меня путешествия в страны богатые, нарядные, с жизнью устойчивой, безмятежной. Однако та поездка в бедный, разрушенный послевоенный Вьетнам стоит в этом перечне особняком. Время не отдаляет её от меня. Не только в памяти хранится она, а в самом сердце.
| Далее