Белый вечер, белый вечер, колоски зарниц. Не кузнечик, а бубенчик надо мной звенит.
Белый вечер, белый вечер, блеяние стад.
И заборы будто свечи белые стоят. Прошумят березы скорбно, выразят печаль. Прошумят они: — О скоро твой последний час. —
Что же, скоро, я не дрогну в свой последний час.
Не приобрету в дорогу ни мечей, ни чаш.
Не заполучу надежды годовщин и книг.
Выну белые одежды и надену их.
Белый вечер, белый вечер, колоски зарниц.
И кузнечик, как бубенчик, надо мной звенит.
* * *
Завидуешь, соратник, моему придуманному дому? Да, велик он, храм химерный моему уму, хранилище иллюзий — или книг.
Взойди в мой дом, и ты увидишь, как посмешище — любой людской уют, там птицы (поднебесная тоска!) слова полузабытые поют.
Мой дом, увы, — богат и, правда, прост: богат, как одуванчик, прост, как смерть. Но вместо девы дивной, райских роз на ложе брачном шестикрылый зверь.
И не завидуй. Нет у нас, поверь, ни лавра, ни тернового венца. Лишь на крюке для утвари твоей мои сердца, как луковки, висят.
Из цикла «1962 год»
Не жалею живое, Родилось и терпи в мире волчьего воя муравьиной тропы,
В мире вечного чрева Власяница и власть – даже яблоку Ева не позволит упасть.
* * *
Мы живём в этой проклятой богом стране, учим звёзды, жуём скороспелых ежей. Одержимые, на одножильной струне балалаечной пляшем и плачем уже.
Бога? – Не было. Бога? – и не бытовал! Смерд что делал? – смердил. Князь что? – княжил. Дурак что? Валял дурака и топор подавал, чтоб рубили его барак.
Барды, барды! Взбодрённо бредём по крови к покровителям казней поштучных, кадыком перерубленным, зобом кривым улыбаемся вредно, по-сучьи…
Из книги «12 сов» (1963 год)
Гори, звезда моя, гори и полыхай притом! Сто Сцилл и столько же Харибд хромают за хребтом.
Там сто стоических пещер, там стонет красота, за тем хребтом, где вечер-червь мне душу разъедал.
Он разъедал, да не разъел, он грыз, да не загрыз. Ни сам я и ни мой размер не вышли из игры.
Не обрели обратных нот, не хлынули под нож. И если прославляли ночь, – то ненавидя ночь!
Пусть вечер, как хирург, угрюм, хромает вдоль застав. Моя звезда! Ты – не горюй! Гори, моя звезда!
Из книги «Тиетта» (1963 год)
Я не приду в тот белый дом, хотя хозяин добр.
Пируют в доме у тебя. Продуктов на пиру! Вино впитают и табак и в торбы наберут.
Хвала пирующим! Родня моя, пируй, бери! Себя не рань и не роняй.
Направим на пиры стопы сыновней чередой с дочерней пополам — в твой керамический чертог, в твой застекленный храм, в победоносный твой, проду¬- манный от зла и смут.
* * * В твоих очах, в твоих снегах, я, путник бедный, замерзаю. Нет, не напутал я, — солгал. В твоих снегах я твой Сусанин.
В твоих отчаянных снегах гитары белое бренчанье. Я твой солдат, но не слуга, слагатель светлого прощанья.
— Нас океаны зла зальют... — О, не грози мне, не грози мне!
Я твой солдат, я твой салют очей, как небо, негасимых.
— Каких там, к дьяволу, услад! Мы лишь мелодии сложили о том, как молодость ушла, которой, может быть, служили.
ПИСЬМО
О вспомни обо мне в своем саду, где с красными щитами муравьи, где щедро распустили лепестки, как лилии, большие воробьи.
О вспомни обо мне в своей стране, где птицы улетели в теплый мир, и где со шпиля ангел золотой все улетал на юг и не сумел.
О вспомни обо мне в своем саду, где колокольные звонят плоды, как погребальные, а пауки плетут меридианы паутин.
О вспомни обо мне в своих слезах, где ночи белые, как кандалы, и где дворцы в мундирах голубых тебя ежевечерне стерегут.
Из книги «Одиннадцать стихотворений» (1966 год)
Род проходит и род приходит. Веселью время и скорби время. Только солнце бьется, как сердце в туманном мире, в минутном небе.
Из книги «Тридцать семь» (1973 год)
ПОСЛЕДНИЙ ЛЕС
Мой лес, в котором столько роз и ветер вьется, плывут кораблики стрекоз, трепещут весла!
О, соловьиный перелив, совиный хохот!.. Лишь человечки в лес пришли — мой лес обобран.
Какой капели пестрота, ковыль-травинки! Мой лес — в поломанных крестах (перстах), и ни тропинки.
Висели шишки на весу, вы оборвали, он сам отдался вам на суд — вы обобрали.
Еще храбрится и хранит мои мгновенья, мои хрусталики хвои, мой муравейник.
Вверху по пропасти плывут кружочки-звезды. И если позову «ау!» — не отзовется.
Лишь знает птица Гамаюн мои печали. — Уйти? — Иди, — я говорю. — Простить? — Прощаю.
Опять слова, слова, слова уже узнали, все целовать да целовать уста устали.
Над кутерьмою тьма легла, да и легла ли? Не говори — любовь лгала, мы сами лгали.
Ты, Родина, тебе молясь, с тобой скитаясь, ты — хуже мачехи, моя, ты — тать святая!
Совсем не много надо нам, увы, как мало! Такая лунная луна по всем каналам.
В лесу шумели комары, о камарилья! Не говори, не говори, не говори мне!
Мой лес, в котором мед и яд, ежи, улитки, в котором карлики и я уже убиты.