Сергей Чернопятов
Так сказал Александр Сергеевич Грибоедов после дуэли на Кавказе. Поединки в России карались строго, но дипломат о последствиях не волновался... Но этот нелепый эпизод в жизни гения случился позже, а пока о его предках и родителях.
По преданию, род Грибоедовых пошел от шляхтичей братьев Гржибовских, пришедших в Москву со свитой самозваного царя Лжедмитрия I.
Мать Александра Настасья Федоровна, урожденная Грибоедова, выросла в богатом доме. Некрасивую, своенравную Настасью родители отдали за их дальнего родственника, тридцатилетнего Сергея Грибоедова, который отличался буйным характером и склонностью к азартным играм.
В конце июня 1792 года у Грибоедовых родилась дочь Мария, а 4 января 1795 года появился на свет сын Александр.
Московский дом Грибоедовых был вполне просторен, чтобы принять с полсотни человек родни, друзей и знакомых. С трех сторон окружал его сад; во дворе теснились хозяйственные постройки – конюшня, каретный сарай, людская изба с многочисленными дворовыми.
На широкой площади перед домом в празднества Святой недели устраивались балаганы, проезжали раззолоченные кареты, фланировал праздный народ. В хорошую погоду дети ходили гулять под присмотром гувернантки и гувернера. Рядом громоздились развалины Грузинского дворца, которые неудержимо притягивали воображение Саши, населявшего полуразрушенный замок привидениями и разбойниками.
Учиться грамоте маленькие Грибоедовы начали рано. Маша читала вслух, а Саша сидел рядом и только заглядывал в книжку, но прилежно слушал.
Принятый в дом молодой немец Иоганн-Бернард Петрозилиус преподавал Саше немецкий язык, латынь. Французскую речь дети учили с Машиной гувернанткой мадемуазель Гез. Кроме обязательных предметов, малыши обучались музыке. Наряду с фортепиано в доме звучали арфа, флейта, скрипки.
С наступлением лета Грибоедовы выезжали в деревню Хмелита в тридцати верстах от Вязьмы. Двое суток по смоленской дороге – и поместье. Проселочная дорога шла меж прудов, взбиралась на пригорок, и наконец дети выскакивали из карет перед барским домом с колоннами, со шпилем и длинной аллеей, ведущей к живописному водоему с небольшим островом у самого берега.
Лето в этом раю проходило весело. Развлечений хватало и детям, и взрослым. Ребятишки соседей составляли компанию Грибоедовым, где заводилой становился Александр, неистощимый выдумщик на розыгрыши.
Главным развлечением в Хмелитах считался театр. Дядя Алексей Федорович организовывал представления, приглашая настоящий цыганский хор. Саша, слишком маленький, чтобы принимать участие в спектаклях, неизменно присутствовал на каждой репетиции. Уже вошли в театральный быт комедии Фонвизина, баснописца Крылова, начинал создавать пьесы ироничный Шаховской, с которым в скором времени тесно сблизится юный Грибоедов, чтобы оттолкнуться к своему гениальному «Горю от ума».
В 1803 году Грибоедовы возвратились из деревни пораньше, чтобы записать Сашу в благородный пансион при Московском университете, куда набирали мальчиков от восьми до тринадцати лет.
Московский пансион переживал расцвет, заслуженно гордясь своим воспитанником Василием Андреевичем Жуковским, уже достигшим настоящей славы. В конце декабря, перед Рождеством, в пансионе устраивалось торжество, на которое съезжалась вся Москва. Родители, родственники воспитанников, генерал-губернатор, митрополит, бывшие ученики, среди них лучшие пансионные поэты. Воспитанники показывали свои таланты. Александр Грибоедов снискал аплодисменты виртуозной игрой на фортепиано, на скрипке и на флейте.
30 января 1806 года Грибоедов был зачислен в студенты словесного факультета Московского университета.
Преподаватели университета – это особая тема. Одним из выдающихся профессоров считался Иоганн Феофил Буле. Он мог бы один заменить половину наставников. Ученый с мировым именем. Воспитатель ганноверских и английских принцев, знаток античной философии и культуры, историк, правовед, психолог, он возглавлял кафедру теории и истории изящных искусств на словесном факультете и одновременно кафедру естественного права на этико-политическом, читал публичные лекции по философии, литературе, метафизике, логике, праву, истории культуры России, издавал журнал и многочисленные сочинения во славу Московского университета.
У такого преподавателя можно было учиться! И Грибоедов учился, не пропуская занятий, вместе с братьями Чаадаевыми, Михаилом и Петром и их кузеном князем Иваном Щербатовым. В этой замечательной компании Александр стал первым в проказах, хотя во всем остальном не выделялся. Как многие молодые люди тех лет, писал стихи, но кроме сестры их никому не показывал.
Предметы, посещаемые Грибоедовым:
История красноречия
Эстетика
Теория поэзии
Всеобщая история
Критическое чтение сочинений в стихах и прозе
Статистика главнейших государств и Российской империи
Философия и антропология
Мифология и археология
История древнейшей живописи, скульптуры и архитектуры
Теория и история законов
Римское право
Логика, метафизика и эмпирическая психология
Элементы политики и политическая экономия
Практическая философия и этика
Естественное право
Критическая метафизика
Разбор философских систем Канта, Фихте и Шеллинга
Теория и история изящных искусств
Греческая и римская литература
История европейских государств (на немецком языке)
История XVII века (на французском языке)
Чистая математика
Приложение алгебры к геометрии
Высокая геометрия
Естественная история и анатомия
Химия
Физика и ботаника
Нравственная философия
Латынь
Музыка
Рисование
Танцы
Фехтование
Верховая езда
Сельское домоводство
В университете будущий драматург проучился долее своих однокашников – Чаадаева, Муравьева, Тургенева. Вначале Александр окончил словесный, затем юридический и после физико-математический факультеты. И если бы не война, учеба продолжалась бы, хотя куда уж больше?
В июне 1812 года Наполеон перешел границу. Грибоедов продолжал грызть гранит науки, когда однокашники братья Чаадаевы и Щербатов покинули заведение, уехав в Семеновский полк. Грибоедов порывается в армию вслед за друзьями, но матушка Настасья Федоровна жестко осаживает сына.
С опубликованием высочайшего манифеста и воззванием Синода с призывом защитить Отечество многие знатные вельможи поспешили сформировать свои личные полки. Так, граф Петр Иванович Салтыков собрал полк воинов от двадцати до сорока пяти лет, в который втайне от матушки сбежал и Александр, прибавив себе годков.
Петр Иванович был уже человеком пожилым, характер имел решительный и независимый, он принял юношу с распростертыми объятиями, зачислив его к себе корнетом. Новобранец щеголял в яркой гусарской форме и казался себе самому и соседским барышням интереснее прежнего. Между тем война вовсю гремела, а полк оставался на бумаге.
И вот главнокомандующий Кутузов дает приказ покинуть Москву. Экипажи, кибитки, кареты тянулись по Владимирскому тракту. Но молодые гусары ничуть не ощущали трагичности московского исхода. Командиров над новобранцами не нашлось, и новоиспеченные воины даже не пытались держать строй... А по прибытии во Владимир Грибоедов свалился с ног в тяжелой простуде.
Болезнь длилась долго, но наконец Александр оправился, распрощался с родными и поскакал на розыски места службы. Ехал через город по улицам из одних печных труб, потрясенный выжженным Замоскворечьем. Чувство стыда обжигало сердце за оставленную на поругание Москву, за то, что так и не принял участия в боях.
Свой полк Грибоедов нашел в заштатном польском городишке Кобрино. Старые знакомые по московскому полку приняли Александра как родного. Юноши, не понюхавшие пороха, чувствовали себя здесь неуверенно рядом с боевыми офицерами, сражавшимися при Бородине и Малоярославце. Драгуны ими пренебрегали, а местные жители ненавидели вообще всех русских.
Их встретили не как освободителей, а как завоевателей, и, чтобы обезопасить тыл от враждебного населения, приходилось держать здесь резервные войска. Приезд Грибоедова несколько сгладил ситуацию. Как человек, имевший польские корни и немного знавший язык, он стал желанным гостем в домах дворян.
Однажды Александр отвозил письма в штаб, где встретил двух молодых людей, братьев Дмитрия и Степана Бегичевых. Нельзя было вообразить людей более несхожих, чем Грибоедов и Бегичевы. Александр – импульсивный, порывный в движениях, с активной мимикой и ускользающим близоруким взглядом. Характеры Бегичевых полностью соответствовали их добродушной, сдержанной наружности. Степан станет для Александра близким и задушевным другом, с которым можно будет делиться самым сокровенным.
Служившие при штабе Бегичевы порекомендовали Грибоедова командующему резервами Андрею Семеновичу Кологривову. Грибоедов взял на себя важнейшую обязанность по налаживанию дружественных связей с поляками и сопровождал Кологривова во время переговоров в качестве адъютанта и переводчика, улаживал недоразумения с панами, возмущенными поборами, и всегда чувствовал, где надо проявить твердость, а где нельзя.
Грибоедов избавлял генерала от дополнительных расходов, проявляя врожденное умение находить общий язык с людьми, месяц за месяцем улаживая конфликты между армией и населением, старался не задевать гордость польских вельмож и шляхтичей, не разорять страну, но и не наносить ущерб интересам воюющей России. При этом молодой человек не избегал балов и других забав.
Вскоре вместе со Степаном адъютант укатил в Петербург в отпуск.
Они въехали в город через Нарвские ворота. Утром отправились на Невский проспект, прошли до Казанского собора. Невский поразил Грибоедова обилием экипажей и людей. Его путь лежал в театр, но сначала к драматургу князю Александру Александровичу Шаховскому. Этот человек господствовал в театре безраздельно. Шаховской снимал второй этаж небольшого двухэтажного домишки на одной из Подьяческих. «Чердак» князя никогда не пустовал. Сюда после спектаклей стекались и актеры, и театралы, и светская молодежь. Здесь было порой тесно, но никогда – скучно. Приходили без доклада.
Шаховской мог быть смешон, несправедлив, кое-когда и груб, но в глазах Грибоедова все это искупала его бескорыстная преданность театру. Шаховской не скрывал восторга от пьесы Грибоедова «Молодые супруги». Здесь, на чердаке, Шаховской представил Александру Катенина Павла Александровича.
– Рекомендую – наша живая энциклопедия.
Катенин действительно помнил все, что было напечатано на французском, английском, немецком, итальянском, латинском, греческом, не говоря уж о русском.
Друзей Грибоедов имел множество, но среди близких, кроме Степана, нельзя не упомянуть Андрея Андреевича Жандра. Другом Жандра был Александр Иванович Чипягов.
Катенин, Жандр, Чипягов составляли всегдашнее общество Грибоедову и Бегичеву, и эта неразлучная компания до трех часов ночи засиживалась на «чердаке» у Шаховского.
В июне 1817 года будущего автора «Горя от ума» приняли в Коллегию иностранных дел. Среди вновь зачисленных на службу он почувствовал себя стариком. Его окружали мальчики, только что закончившие царскосельский лицей. С Александром Пушкиным он встречался в детстве, посещая танцы. Но молодые люди не помнили друг друга.
12 апреля 1818 года Грибоедов получил приглашение министра иностранных дел Нессельроде явиться к нему. Александр излагает в письме Бегичеву: «Представь себе, что меня непременно хотят послать. Куда бы ты думал? В Персию, и чтоб жил там. Как я ни отнекиваюсь, ничего не помогает; однако я объявил, что не решусь иначе (и то не наверно), как если мне дадут два чина, тотчас при назначении меня в Тегеран. Он поморщился, а я представлял ему со всевозможным французским красноречием, что жестоко бы было мне цветущие лета свои провести между дикообразными азиятцами, в добровольной ссылке, на долгое время отлучиться от друзей, от родных, отказаться от литературных успехов, которых я здесь вправе ожидать, от всякого общения с просвещенными людьми, с приятными женщинами, которым я сам могу быть приятен. Словом, невозможно мне собою пожертвовать без хотя несколько соразмерного возмездия.
– Вы в уединении усовершенствуете ваши дарования.
– Нисколько, ваше сиятельство. Музыканту и поэту нужны слушатели, читатели; их нет в Персии...
Мы еще с ним кое о чем поговорили; всего забавнее, что я ему твердил о том, как сроду не имел ни малейших видов честолюбия, а между тем за два чина предлагал себя в полное его распоряжение».
Придя домой, Грибоедов погрузился в раздумье. Представлялась возможность покончить с приевшейся уже праздной рассеянностью и начать новую жизнь.
И Грибоедов движется обычным по тем временам маршрутом – из Петербурга через Новгород, Старую Руссу, Валдай, Вышний Волочек и Тверь до Москвы. Оттуда через Тулу и Липецк до Воронежа. Из Воронежа до Моздока еще можно ехать на перекладных, а уж потом до Тифлиса надо пересаживаться в седло.
Нессельроде, сватая Грибоедову Персию, приводил одну выгоду за другой. И одна из них – в Персии над ним будет лишь Симон Мазарович, поэтому Александр получит по прибытии на место поощрения и знаки отличия. Мазарович – по образованию врач, родом из Венеции. Подданный Австрии, он служил России, хотя даже не приносил ей присягу.
Врача назначили в дипломаты не случайно. Важные дела в Персии решались не в приемных, а в гаремах, куда имели доступ только европейские медики. Англичане, издавна работавшие на Востоке, первыми освоили правила гаремной дипломатии и часто направляли посланниками врачей. Нессельроде решил воспользоваться чужим опытом.
Мазарович показался Александру умным и веселым человеком, что в немалой степени ободрило секретаря русской миссии. Большие надежды возлагал путешественник и на своего друга фортепиано, бережно упакованного в ящик и отправленного в Персию через горы. Лишь бы не сломали в пути, вот что беспокоило Александра Сергеевича. Кстати, в эпоху Грибоедова фортепиано было не «оно», как сейчас, а «он».
В начале октября Грибоедов прибыл в Моздок. Главнокомандующий русской армией Ермолов встретил его очень приветливо.
В Тифлисе русской миссии пришлось задержаться, поскольку Грибоедов был там ранен на дуэли, от которой не мог отказаться. Дипломат обжился в Тифлисе. Он соскучился по музыке, а в семье генерал-майора Федора Исаевича Ахвердова, начальника артиллерии Кавказской армии, и в семействе князя Александра Чавчавадзе нашлись хорошие рояли. Дом Чавчавадзе полнился детьми, и восторгу их не было предела, когда Грибоедов импровизировал и грустные, и веселые мелодии. Он освоил технику игры с надетым на раненый палец кожаным чехольчиком. Но вскоре музыканту-виртуозу следовало превратиться в дипломата и покинуть гостеприимный Тифлис.
В Персии все пестро: природа, одежда, базары и особенно состав населения: гебры, гелаки, курды, луры, турки, сирийцы, аравитяне, белуджи, армяне, иудеи, не говоря уже о самих персах. А веры две – шииты и сунниты, враждующие между собой.
Грибоедов вел переговоры с Аббаком-Мирзой, добиваясь соблюдения Персией условий Гюлистанского мира 1813 года, ради чего и прислали русскую миссию. Среди важнейших для России условий договора, кроме территориальных приращений и выплаты контрибуции, стоял возврат русских пленных солдат и дезертиров.
Пленных набралось полторы сотни, и через месяц Грибоедов с невероятными усилиями привел их в Тифлис. Ермолов написал представление к награде, на что из Петербурга пришел ответ: «Отказать!», поразивший всех на Кавказе своим объяснением, что «дипломатическому чиновнику так не следовало поступать».
Грибоедов даже не удивился: чего ждать от петербургских мыслителей! Они не представляли, какой ущерб нанесли российской политике на Кавказе и как порадовали англичан, порицая дипломата за поступок, который Англию нервировал.
Неудивительно, что Александр Сергеевич впал в депрессию, и Ермолов дал ему отпуск.
В середине марта Грибоедов приехал в Москву. Столица мало изменилась за прошедшие пять лет, и в родном доме все осталось по-прежнему, как в детстве. Деревья, посаженные после пожара двенадцатого года, выросли. Сестра Маша встретила любимого брата с восторгом.
С радостью он поехал к своему другу Степану Бегичеву, который, женившись, приобрел имение в дне пути от Липецка. Вот где Александр отдохнул душой и где замечательный посол обратился в великого писателя.
Он вставал с рассветом, уходил в конец сада, в деревянную беседку, облюбовав ее для себя одного, и просил его не беспокоить. Друзей видел только за обедом и за вечерним чаем, прочитывая им написанные сцены.
Летний вечер – очаровательное время, пока, увы, не появлялись комары, заставлявшие бросать перо и садиться за фортепиано. До глубокой ночи Грибоедов играл, в то же время намечая в голове все, что нужно еще сказать в пьесе «Горе от ума».
В Москву Грибоедов и молодожены вернулись в конце сентября, и Александр напросился пожить у друга, который просьбе обрадовался. Степан нанял отличного французского повара, накупил дорогих вин и завел для друзей открытый и изысканный стол. За ним никому не давали скучать Вяземский и Денис Давыдов, не говоря о Грибоедове, которого Вяземский называл за глаза «Грибоедов Персидский».
Вскоре была дорога в Петербург, где Александра застало наводнение, это случилось 7 ноября. Грибоедов спокойно спал, а камердинер Сашка тряс его за плечо, крича, что пушки в Петропавловке уже трижды палили. Ураганный западный ветер гнал морские волны навстречу Неве, река вздыбилась и бросилась на город.
Грибоедов выглянул в окно: по улице несся бурный поток. Мимо дома мчались по воде обломки строений, дрова, доски. Первые этажи затопило. Пришлось ждать, когда стихия отступит...
Через неделю с чувством законной гордости Булгарин сообщил, что пробил для своего альманаха «Русская Талия» публикацию нескольких сцен из «Горя от ума». Грибоедов обрадовался этому первому приятному известию за много месяцев. Хотя пьеса давно уже жила своей собственной жизнью, тысячи раз переписанная от руки и разошедшаяся по России. Фамусовы, Скалозубы, Молчалины узнавали в ней себя...
И снова в путь, на Кавказ. 22 ноября Грибоедов нашел Ермолова в станице Екатериноградской. До генерала дошел слух о кончине императора Александра I в Таганроге.
И, наконец, до Кавказа докатилось известие о событиях 14 декабря в Петербурге: сообщалось, что там поднялись какие-то войска, были рассеяны картечью, и начались повальные аресты зачинщиков.
Прошло ровно два месяца после прибытия Грибоедова к месту службы в Грозный, когда туда прискакал фельдъегерь и, зайдя в комнату, произнес: «Александр Сергеевич, воля Государя императора, чтобы вас арестовал. Где ваши вещи и бумаги?» Александр спокойно указал на чемодан, его открыли. Кроме рукописи «Горя от ума» там ничего не обнаружилось.
В феврале Грибоедов прибыл в Петербург и сидел на гауптвахте Главного штаба в ожидании допросов. Узнав о том, Настасья Федоровна впала в истерику, ругая сына-карбонария на чем свет стоит. Дядю Алексея Федоровича не интересовало, виновен племянник или нет. Он в нем видел продолжение рода, поэтому написал своей дочери – жене генерала Паскевича, чтобы зять походатайствовал. Но Паскевича и не надо было просить, он сам относился к Александру с дружеской теплотой и скрытно посодействовал через членов Следственного комитета, всемерно сдерживая их рвение относительно его родственника.
Надо сказать, что Грибоедову на гауптвахте Главного штаба жилось полегче, чем арестантам Петропавловской крепости, скованным по рукам и ногам и содержавшимся на хлебе и воде.
Выгораживал Грибоедова на следствии Ивановский А. А., делопроизводитель военной судной комиссии. На первом же допросе Грибоедов начал было писать: «В заговоре я не участвовал, но заговорщиков всех знал и умысел их был мне известен...» и прочее в таком роде. Ивановский, видя, что Грибоедов сам роет себе яму, подошел к столу и, перебирая бумаги, как будто что-то ища, наклонился к Грибоедову и сказал тихо: «Александр Сергеевич, что вы такое пишете! Пишите: знать не знаю, ведать не ведаю!» Грибоедов послушался.
В итоге Николай I написал на ходатайстве о нем резолюцию: «Выпустить с очистительным аттестатом» и велел дать следующий чин и годовое жалованье не в зачет.
9 июня ему выдали под расписку этот очистительный аттестат: «По высочайшему Его императорского величества по велению комиссии для изыскания о злоумышленном обществе, сим свидетельствует, что коллежский асессор Александр Сергеев сын Грибоедов, как по изысканию найдено, членом того общества не был, и в злонамеренной цели оного участия не принимал». 10 июня Грибоедов получил у военного министра подорожную и прогонные деньги до Тифлиса.
И вновь Тифлис, вновь война, и Грибоедов бросает упреки Булгарину: «Отчего вы так мало пишете о сражении при Елисаветполе, где 7000 русских разбили 35000 персиян? Самое дерзкое то, что мы врезались и учредили наши батареи за 300 саженей от неприятеля и, по превосходству его, были им обхвачены с обоих флангов, а самое умное, что пехота наша за бугром была удачно поставлена вне пушечных выстрелов, но это обстоятельство нигде не выставлено в описании сражения».
15 января Паскевич, сменивший на посту Ермолова, взял местечко Мирне на самых подступах к Тегерану. Несмотря на мороз, сильнейший ветер и гололед в горах, солдаты не жаловались: что ни говори, легче воевать в зимних снегах, чем в раскаленном летнем мареве безводной полупустыни.
Персы сдались 6 февраля в местечке Туркманчай.
Россия получила земли до Аракса и часть его правого берега, исключительное право держать военный флот на Каспийском море и привилегии торговли с Ираном. По настойчивому требованию Грибоедова Персия обещала возврат всех пленных, полное и безоговорочное прощение жителям Азербайджана и полную свободу для желающих переселиться на русские территории.
Англичане с ужасом читали договор: Россия не просто перешла через Аракс – она добилась для себя режима наибольшего благоприятствования в политическом и экономическом отношении.
И снова Грибоедов направлялся на родину, но ехал не в отпуск и не на допрос по делу декабристов. Он мчался посланником победоносного генерала, с известием императору о триумфальном завершении первой войны его царствования.
14 марта 1828 года грохот двухсот залпов Петропавловской крепости возвестил о мире с Персией. В роскошном экипаже и в парадном мундире Грибоедов прибыл в Зимний дворец, поднялся сквозь ряды лакеев по главной лестнице. Перед входом в тронный зал шла длинная галерея, все стены которой были увешаны портретами генералов 1812 года – Кутузов, Багратион, Барклай-де-Толли, Раевский, Дохтуров, Тормасов, Платов, Уваров, Воронцов, Неверовский, Аракчеев, Давыдов...
Александр Сергеевич вручил императору экземпляр Туркманчайского договора. Необыкновенно милостивый государь расспросил его об Иване Паскевиче. Все восхищались Паскевичем, которому император пожаловал титул графа Эриванского и миллион рублей ассигнациями.
Грибоедова также не обделили наградами. Он получил чин статского советника, Анну второй степени с бриллиантами на шею и 4000 золотых червонцев.
Встречаясь со старыми приятелями Вяземским и Одоевским, Грибоедов близко сошелся и с Пушкиным, они наконец-то по-настоящему узнали друг друга. Оба Александра Сергеевича – горячие, ветреные, склонные к сарказму, обоим не повезло с родителями и оба любили своих сестер. Обоих дядя гулять водил, и оба были невыездными.
Фаддей Булгарин не выходил от Грибоедова, наслаждаясь грудой золота, небрежно лежавшей на столе. Попросил выделить ему кое-какую сумму, чтобы протолкнуть «Горе от ума» через цензуру, и потребовал себе письменные полномочия. Грибоедов походя написал: «Горе мое поручаю Булгарину, верный друг Грибоедов».
Нессельроде пытался ускорить отъезд дипломата, но Александр сослался на разлитие желчи, выдавая за признак нездоровья южный загар, резко контрастирующий с бледностью петербуржцев. Да и на сборы требовалось время: книги собрать, новый мундир заказать. Рояль упаковать. А поприсутствовать на чтении Пушкиным еще запрещенного «Бориса Годунова»? Тоже необходимо!
Грибоедов покинул северную столицу 6 июня 1828 года. Накануне Жандр устроил прощальный ужин, где собрались все друзья Александра. Веселья не получилось. Пушкин написал стихотворение «Предчувствие».
Снова тучи надо мною
Собралися в тишине;
Рок завистливый бедою
Угрожает снова мне...
Сохраню ль к судьбе презренье?
Понесу ль навстречу ей
Непреклонность и терпенье
Гордой юности моей?
Утром Жандр и братья Всеволожские проводили Александра, как водилось, до Ижор.
В первых двух числах июля Грибоедов добрался до Тифлиса и сразу же отправился к Ахвердовым. Проверенное средство – как воздухом, жил роялем, наслаждаясь мелодиями.
А потом рассказал в письме Булгарину о чуде, происшедшем с ним: «Намедни я обедал у старой моей приятельницы Ахвердовой. За столом сидел против Нины Чавчавадзе. Все на нее глядел, задумался, сердце забилось, не знаю, беспокойство ли другого рода, по службе теперь необыкновенно важной, или что другое придало мне решительность необычайную, выходя из стола, я взял ее за руку и сказал ей: «Пойдемте со мной, мне нужно что-то сказать вам». Она меня послушалась, как и всегда, верно, думала, что я ее усажу за фортепьяно, вышло не то, дом ее матери возле, мы туда уклонились, взошли в комнату, щеки у меня разгорелись, дыханье занялось, я не помню, что я начал ей бормотать, и все живее и живее, она заплакала, засмеялась, я поцеловал ее, потом к матушке ее, к бабушке, к ее второй матери Прасковье Николаевне Ахвердовой, нас благословили, я повис у нее на губах во всю ночь и весь день, отправил курьера к ее отцу в Эривань с письмами от нас обоих и от родных».
От будущего тестя пришло благословение. Нине шили свадебное платье. Александр слег с лихорадкой, но заставил себя выдержать церемонию, ничего не запомнив из событий того вечера, потому что приступ перенес на ногах.
Следующие полмесяца он то болел, то праздновал вступление в брак. Но служба заставляла собираться в дорогу, ехать в Персию принуждал долг.
Спустя десять дней добрались до Эривани. Посла приветствовали встречной дикой скачкой и стрельбой, это страшно напугало дам. Приехал князь Чавчавадзе, в восторге от зятя и дочери. Князь знал интерес зятя к персидским древностям и порадовал его множеством завоеванных манускриптов.
В Тавриз, столицу Аббак-Мирзы, Грибоедов приехал в начале октября.
Он пишет в письме к Ахвердовой, что никак не может полностью вытянуть от персов проклятую контрибуцию. «Тут еще море бездонное всяких хлопот. Кажется мне, что я не очень гожусь для моего поста. Здесь нужно больше умения, больше хладнокровия, дела приводят меня в дурное расположение духа. Я делаюсь угрюм.
Иногда хочется покончить со всем и тогда становлюсь уж вовсе глуп. Я не уверен, что сумею выпутаться из всех дел, которые мне поручены. Одна моя надежда на Бога».
Но самая главная и деликатная дипломатическая задача стояла в обеспечении возврата в Россию всех пленных и перебежчиков. Тут, как и десять лет назад, Аббак-Мирза был непреклонен. Он не желал распускать свою личную гвардию из пленных русских. Хуже того, к пленным относилось немало женщин, захваченных персами и запертых в гаремах. Миссия могла быть невыполнима.
Настала пора уезжать в Тегеран, Грибоедов оставил жену в Тавризе на попечение давних добрых друзей, англичанок леди Макдональд и миссис Кэмпбелл. Дамы искренне полюбили юную Нину, оставшуюся в полнейшем одиночестве посреди пугающих ее персиян. Завершив свои дела в Тегеране, Грибоедов собирался уезжать. Он рвался к любимой жене, без которой не мог жить.
За два дня до отъезда глубокой ночью Александра разбудил слуга, сообщив, что в ворота стучится второй евнух шахского гарема (второе лицо в казначействе) Мирза-Якуб, прося взять его в Эривань, ибо он прирожденный армянин Якуб Маркарян, в свое время плененный персами. Посол велел передать просителю, что ночью прибежища ищут только воры.
На следующий день с рассветом Мирза-Якуб вновь явился в посольство. Грибоедов понимал, что, если он возьмет под покровительство российского флага значимое для шаха лицо, то окажется в тяжелом положении. Ему не хотелось ввязываться в гаремные интриги.
Но ведь он собственноручно внес в Туркманчайский договор статью о возвращении пленных. Его отказ одному просителю позволит персам не выдавать никого и унизит Россию как государство, неспособное выполнять данные обещания.
Он принял Мирзу-Якуба в доме посольства, хотя 29 января получил от своих осведомителей сообщение, что муллы тревожат город, и посланник окажется в величайшей опасности, если не выдаст Мирзу-Якуба. Грибоедов оставил совет без внимания.
На другой день он проснулся поздно. Ему доложили, что базар закрыт, а народ собрался в мечетях, что муллы поднимают толпы людей, которые уже двигаются к русскому посольству, чтобы вырвать неверного Мирзу-Якуба.
Александр Сергеевич велел подать парадный мундир: возможно, вид посольских регалий напомнит нападающим о дипломатической неприкосновенности членов миссии. Потом он приказал запереть ворота и поставил казаков у передней двери. Караул, данный ему шахом, при первых признаках волнения тихонько исчез. Ворота затрещали под градом камней. Грохот – разрушали второй двор, топорами раскачивали балки. Проникли в третий двор, лезли на крышу.
Упал замертво камердинер Сашка. Вот и доктор повалился. Известка посыпалась Грибоедову на голову. Балки рухнули, люди прыгнули сверху, кто-то ударил кривой саблей в грудь раз и два. Спасся один его помощник Мальцов, который позже описывал эту ужасную резню.
Последнее слово Грибоедова.
«Душенька! Завтра мы отправляемся в Тегеран. Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя, как нельзя больше. Потерпим еще, Ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы нам после того никогда больше не разлучаться.
Давеча я осматривал здешний город, богатые мечети, базар, караван-сарай, но все в развалинах.
На будущий год, вероятно, мы эти места вместе будем проезжать, и тогда все мне покажется в лучшем виде. Прощай, Ниночка, Ангельчик мой.
Прощай, бесценный друг мой.
Целую тебя в губки, ручки, ножки и всю тебя от головы до ног. Грустно.
Весь твой
А. Гр.»
По преданию, род Грибоедовых пошел от шляхтичей братьев Гржибовских, пришедших в Москву со свитой самозваного царя Лжедмитрия I.
Мать Александра Настасья Федоровна, урожденная Грибоедова, выросла в богатом доме. Некрасивую, своенравную Настасью родители отдали за их дальнего родственника, тридцатилетнего Сергея Грибоедова, который отличался буйным характером и склонностью к азартным играм.
В конце июня 1792 года у Грибоедовых родилась дочь Мария, а 4 января 1795 года появился на свет сын Александр.
Московский дом Грибоедовых был вполне просторен, чтобы принять с полсотни человек родни, друзей и знакомых. С трех сторон окружал его сад; во дворе теснились хозяйственные постройки – конюшня, каретный сарай, людская изба с многочисленными дворовыми.
На широкой площади перед домом в празднества Святой недели устраивались балаганы, проезжали раззолоченные кареты, фланировал праздный народ. В хорошую погоду дети ходили гулять под присмотром гувернантки и гувернера. Рядом громоздились развалины Грузинского дворца, которые неудержимо притягивали воображение Саши, населявшего полуразрушенный замок привидениями и разбойниками.
Учиться грамоте маленькие Грибоедовы начали рано. Маша читала вслух, а Саша сидел рядом и только заглядывал в книжку, но прилежно слушал.
Принятый в дом молодой немец Иоганн-Бернард Петрозилиус преподавал Саше немецкий язык, латынь. Французскую речь дети учили с Машиной гувернанткой мадемуазель Гез. Кроме обязательных предметов, малыши обучались музыке. Наряду с фортепиано в доме звучали арфа, флейта, скрипки.
С наступлением лета Грибоедовы выезжали в деревню Хмелита в тридцати верстах от Вязьмы. Двое суток по смоленской дороге – и поместье. Проселочная дорога шла меж прудов, взбиралась на пригорок, и наконец дети выскакивали из карет перед барским домом с колоннами, со шпилем и длинной аллеей, ведущей к живописному водоему с небольшим островом у самого берега.
Лето в этом раю проходило весело. Развлечений хватало и детям, и взрослым. Ребятишки соседей составляли компанию Грибоедовым, где заводилой становился Александр, неистощимый выдумщик на розыгрыши.
Главным развлечением в Хмелитах считался театр. Дядя Алексей Федорович организовывал представления, приглашая настоящий цыганский хор. Саша, слишком маленький, чтобы принимать участие в спектаклях, неизменно присутствовал на каждой репетиции. Уже вошли в театральный быт комедии Фонвизина, баснописца Крылова, начинал создавать пьесы ироничный Шаховской, с которым в скором времени тесно сблизится юный Грибоедов, чтобы оттолкнуться к своему гениальному «Горю от ума».
В 1803 году Грибоедовы возвратились из деревни пораньше, чтобы записать Сашу в благородный пансион при Московском университете, куда набирали мальчиков от восьми до тринадцати лет.
Московский пансион переживал расцвет, заслуженно гордясь своим воспитанником Василием Андреевичем Жуковским, уже достигшим настоящей славы. В конце декабря, перед Рождеством, в пансионе устраивалось торжество, на которое съезжалась вся Москва. Родители, родственники воспитанников, генерал-губернатор, митрополит, бывшие ученики, среди них лучшие пансионные поэты. Воспитанники показывали свои таланты. Александр Грибоедов снискал аплодисменты виртуозной игрой на фортепиано, на скрипке и на флейте.
30 января 1806 года Грибоедов был зачислен в студенты словесного факультета Московского университета.
Преподаватели университета – это особая тема. Одним из выдающихся профессоров считался Иоганн Феофил Буле. Он мог бы один заменить половину наставников. Ученый с мировым именем. Воспитатель ганноверских и английских принцев, знаток античной философии и культуры, историк, правовед, психолог, он возглавлял кафедру теории и истории изящных искусств на словесном факультете и одновременно кафедру естественного права на этико-политическом, читал публичные лекции по философии, литературе, метафизике, логике, праву, истории культуры России, издавал журнал и многочисленные сочинения во славу Московского университета.
У такого преподавателя можно было учиться! И Грибоедов учился, не пропуская занятий, вместе с братьями Чаадаевыми, Михаилом и Петром и их кузеном князем Иваном Щербатовым. В этой замечательной компании Александр стал первым в проказах, хотя во всем остальном не выделялся. Как многие молодые люди тех лет, писал стихи, но кроме сестры их никому не показывал.
Предметы, посещаемые Грибоедовым:
История красноречия
Эстетика
Теория поэзии
Всеобщая история
Критическое чтение сочинений в стихах и прозе
Статистика главнейших государств и Российской империи
Философия и антропология
Мифология и археология
История древнейшей живописи, скульптуры и архитектуры
Теория и история законов
Римское право
Логика, метафизика и эмпирическая психология
Элементы политики и политическая экономия
Практическая философия и этика
Естественное право
Критическая метафизика
Разбор философских систем Канта, Фихте и Шеллинга
Теория и история изящных искусств
Греческая и римская литература
История европейских государств (на немецком языке)
История XVII века (на французском языке)
Чистая математика
Приложение алгебры к геометрии
Высокая геометрия
Естественная история и анатомия
Химия
Физика и ботаника
Нравственная философия
Латынь
Музыка
Рисование
Танцы
Фехтование
Верховая езда
Сельское домоводство
В университете будущий драматург проучился долее своих однокашников – Чаадаева, Муравьева, Тургенева. Вначале Александр окончил словесный, затем юридический и после физико-математический факультеты. И если бы не война, учеба продолжалась бы, хотя куда уж больше?
В июне 1812 года Наполеон перешел границу. Грибоедов продолжал грызть гранит науки, когда однокашники братья Чаадаевы и Щербатов покинули заведение, уехав в Семеновский полк. Грибоедов порывается в армию вслед за друзьями, но матушка Настасья Федоровна жестко осаживает сына.
С опубликованием высочайшего манифеста и воззванием Синода с призывом защитить Отечество многие знатные вельможи поспешили сформировать свои личные полки. Так, граф Петр Иванович Салтыков собрал полк воинов от двадцати до сорока пяти лет, в который втайне от матушки сбежал и Александр, прибавив себе годков.
Петр Иванович был уже человеком пожилым, характер имел решительный и независимый, он принял юношу с распростертыми объятиями, зачислив его к себе корнетом. Новобранец щеголял в яркой гусарской форме и казался себе самому и соседским барышням интереснее прежнего. Между тем война вовсю гремела, а полк оставался на бумаге.
И вот главнокомандующий Кутузов дает приказ покинуть Москву. Экипажи, кибитки, кареты тянулись по Владимирскому тракту. Но молодые гусары ничуть не ощущали трагичности московского исхода. Командиров над новобранцами не нашлось, и новоиспеченные воины даже не пытались держать строй... А по прибытии во Владимир Грибоедов свалился с ног в тяжелой простуде.
Болезнь длилась долго, но наконец Александр оправился, распрощался с родными и поскакал на розыски места службы. Ехал через город по улицам из одних печных труб, потрясенный выжженным Замоскворечьем. Чувство стыда обжигало сердце за оставленную на поругание Москву, за то, что так и не принял участия в боях.
Свой полк Грибоедов нашел в заштатном польском городишке Кобрино. Старые знакомые по московскому полку приняли Александра как родного. Юноши, не понюхавшие пороха, чувствовали себя здесь неуверенно рядом с боевыми офицерами, сражавшимися при Бородине и Малоярославце. Драгуны ими пренебрегали, а местные жители ненавидели вообще всех русских.
Их встретили не как освободителей, а как завоевателей, и, чтобы обезопасить тыл от враждебного населения, приходилось держать здесь резервные войска. Приезд Грибоедова несколько сгладил ситуацию. Как человек, имевший польские корни и немного знавший язык, он стал желанным гостем в домах дворян.
Однажды Александр отвозил письма в штаб, где встретил двух молодых людей, братьев Дмитрия и Степана Бегичевых. Нельзя было вообразить людей более несхожих, чем Грибоедов и Бегичевы. Александр – импульсивный, порывный в движениях, с активной мимикой и ускользающим близоруким взглядом. Характеры Бегичевых полностью соответствовали их добродушной, сдержанной наружности. Степан станет для Александра близким и задушевным другом, с которым можно будет делиться самым сокровенным.
Служившие при штабе Бегичевы порекомендовали Грибоедова командующему резервами Андрею Семеновичу Кологривову. Грибоедов взял на себя важнейшую обязанность по налаживанию дружественных связей с поляками и сопровождал Кологривова во время переговоров в качестве адъютанта и переводчика, улаживал недоразумения с панами, возмущенными поборами, и всегда чувствовал, где надо проявить твердость, а где нельзя.
Грибоедов избавлял генерала от дополнительных расходов, проявляя врожденное умение находить общий язык с людьми, месяц за месяцем улаживая конфликты между армией и населением, старался не задевать гордость польских вельмож и шляхтичей, не разорять страну, но и не наносить ущерб интересам воюющей России. При этом молодой человек не избегал балов и других забав.
Вскоре вместе со Степаном адъютант укатил в Петербург в отпуск.
Они въехали в город через Нарвские ворота. Утром отправились на Невский проспект, прошли до Казанского собора. Невский поразил Грибоедова обилием экипажей и людей. Его путь лежал в театр, но сначала к драматургу князю Александру Александровичу Шаховскому. Этот человек господствовал в театре безраздельно. Шаховской снимал второй этаж небольшого двухэтажного домишки на одной из Подьяческих. «Чердак» князя никогда не пустовал. Сюда после спектаклей стекались и актеры, и театралы, и светская молодежь. Здесь было порой тесно, но никогда – скучно. Приходили без доклада.
Шаховской мог быть смешон, несправедлив, кое-когда и груб, но в глазах Грибоедова все это искупала его бескорыстная преданность театру. Шаховской не скрывал восторга от пьесы Грибоедова «Молодые супруги». Здесь, на чердаке, Шаховской представил Александру Катенина Павла Александровича.
– Рекомендую – наша живая энциклопедия.
Катенин действительно помнил все, что было напечатано на французском, английском, немецком, итальянском, латинском, греческом, не говоря уж о русском.
Друзей Грибоедов имел множество, но среди близких, кроме Степана, нельзя не упомянуть Андрея Андреевича Жандра. Другом Жандра был Александр Иванович Чипягов.
Катенин, Жандр, Чипягов составляли всегдашнее общество Грибоедову и Бегичеву, и эта неразлучная компания до трех часов ночи засиживалась на «чердаке» у Шаховского.
В июне 1817 года будущего автора «Горя от ума» приняли в Коллегию иностранных дел. Среди вновь зачисленных на службу он почувствовал себя стариком. Его окружали мальчики, только что закончившие царскосельский лицей. С Александром Пушкиным он встречался в детстве, посещая танцы. Но молодые люди не помнили друг друга.
12 апреля 1818 года Грибоедов получил приглашение министра иностранных дел Нессельроде явиться к нему. Александр излагает в письме Бегичеву: «Представь себе, что меня непременно хотят послать. Куда бы ты думал? В Персию, и чтоб жил там. Как я ни отнекиваюсь, ничего не помогает; однако я объявил, что не решусь иначе (и то не наверно), как если мне дадут два чина, тотчас при назначении меня в Тегеран. Он поморщился, а я представлял ему со всевозможным французским красноречием, что жестоко бы было мне цветущие лета свои провести между дикообразными азиятцами, в добровольной ссылке, на долгое время отлучиться от друзей, от родных, отказаться от литературных успехов, которых я здесь вправе ожидать, от всякого общения с просвещенными людьми, с приятными женщинами, которым я сам могу быть приятен. Словом, невозможно мне собою пожертвовать без хотя несколько соразмерного возмездия.
– Вы в уединении усовершенствуете ваши дарования.
– Нисколько, ваше сиятельство. Музыканту и поэту нужны слушатели, читатели; их нет в Персии...
Мы еще с ним кое о чем поговорили; всего забавнее, что я ему твердил о том, как сроду не имел ни малейших видов честолюбия, а между тем за два чина предлагал себя в полное его распоряжение».
Придя домой, Грибоедов погрузился в раздумье. Представлялась возможность покончить с приевшейся уже праздной рассеянностью и начать новую жизнь.
И Грибоедов движется обычным по тем временам маршрутом – из Петербурга через Новгород, Старую Руссу, Валдай, Вышний Волочек и Тверь до Москвы. Оттуда через Тулу и Липецк до Воронежа. Из Воронежа до Моздока еще можно ехать на перекладных, а уж потом до Тифлиса надо пересаживаться в седло.
Нессельроде, сватая Грибоедову Персию, приводил одну выгоду за другой. И одна из них – в Персии над ним будет лишь Симон Мазарович, поэтому Александр получит по прибытии на место поощрения и знаки отличия. Мазарович – по образованию врач, родом из Венеции. Подданный Австрии, он служил России, хотя даже не приносил ей присягу.
Врача назначили в дипломаты не случайно. Важные дела в Персии решались не в приемных, а в гаремах, куда имели доступ только европейские медики. Англичане, издавна работавшие на Востоке, первыми освоили правила гаремной дипломатии и часто направляли посланниками врачей. Нессельроде решил воспользоваться чужим опытом.
Мазарович показался Александру умным и веселым человеком, что в немалой степени ободрило секретаря русской миссии. Большие надежды возлагал путешественник и на своего друга фортепиано, бережно упакованного в ящик и отправленного в Персию через горы. Лишь бы не сломали в пути, вот что беспокоило Александра Сергеевича. Кстати, в эпоху Грибоедова фортепиано было не «оно», как сейчас, а «он».
В начале октября Грибоедов прибыл в Моздок. Главнокомандующий русской армией Ермолов встретил его очень приветливо.
В Тифлисе русской миссии пришлось задержаться, поскольку Грибоедов был там ранен на дуэли, от которой не мог отказаться. Дипломат обжился в Тифлисе. Он соскучился по музыке, а в семье генерал-майора Федора Исаевича Ахвердова, начальника артиллерии Кавказской армии, и в семействе князя Александра Чавчавадзе нашлись хорошие рояли. Дом Чавчавадзе полнился детьми, и восторгу их не было предела, когда Грибоедов импровизировал и грустные, и веселые мелодии. Он освоил технику игры с надетым на раненый палец кожаным чехольчиком. Но вскоре музыканту-виртуозу следовало превратиться в дипломата и покинуть гостеприимный Тифлис.
В Персии все пестро: природа, одежда, базары и особенно состав населения: гебры, гелаки, курды, луры, турки, сирийцы, аравитяне, белуджи, армяне, иудеи, не говоря уже о самих персах. А веры две – шииты и сунниты, враждующие между собой.
Грибоедов вел переговоры с Аббаком-Мирзой, добиваясь соблюдения Персией условий Гюлистанского мира 1813 года, ради чего и прислали русскую миссию. Среди важнейших для России условий договора, кроме территориальных приращений и выплаты контрибуции, стоял возврат русских пленных солдат и дезертиров.
Пленных набралось полторы сотни, и через месяц Грибоедов с невероятными усилиями привел их в Тифлис. Ермолов написал представление к награде, на что из Петербурга пришел ответ: «Отказать!», поразивший всех на Кавказе своим объяснением, что «дипломатическому чиновнику так не следовало поступать».
Грибоедов даже не удивился: чего ждать от петербургских мыслителей! Они не представляли, какой ущерб нанесли российской политике на Кавказе и как порадовали англичан, порицая дипломата за поступок, который Англию нервировал.
Неудивительно, что Александр Сергеевич впал в депрессию, и Ермолов дал ему отпуск.
В середине марта Грибоедов приехал в Москву. Столица мало изменилась за прошедшие пять лет, и в родном доме все осталось по-прежнему, как в детстве. Деревья, посаженные после пожара двенадцатого года, выросли. Сестра Маша встретила любимого брата с восторгом.
С радостью он поехал к своему другу Степану Бегичеву, который, женившись, приобрел имение в дне пути от Липецка. Вот где Александр отдохнул душой и где замечательный посол обратился в великого писателя.
Он вставал с рассветом, уходил в конец сада, в деревянную беседку, облюбовав ее для себя одного, и просил его не беспокоить. Друзей видел только за обедом и за вечерним чаем, прочитывая им написанные сцены.
Летний вечер – очаровательное время, пока, увы, не появлялись комары, заставлявшие бросать перо и садиться за фортепиано. До глубокой ночи Грибоедов играл, в то же время намечая в голове все, что нужно еще сказать в пьесе «Горе от ума».
В Москву Грибоедов и молодожены вернулись в конце сентября, и Александр напросился пожить у друга, который просьбе обрадовался. Степан нанял отличного французского повара, накупил дорогих вин и завел для друзей открытый и изысканный стол. За ним никому не давали скучать Вяземский и Денис Давыдов, не говоря о Грибоедове, которого Вяземский называл за глаза «Грибоедов Персидский».
Вскоре была дорога в Петербург, где Александра застало наводнение, это случилось 7 ноября. Грибоедов спокойно спал, а камердинер Сашка тряс его за плечо, крича, что пушки в Петропавловке уже трижды палили. Ураганный западный ветер гнал морские волны навстречу Неве, река вздыбилась и бросилась на город.
Грибоедов выглянул в окно: по улице несся бурный поток. Мимо дома мчались по воде обломки строений, дрова, доски. Первые этажи затопило. Пришлось ждать, когда стихия отступит...
Через неделю с чувством законной гордости Булгарин сообщил, что пробил для своего альманаха «Русская Талия» публикацию нескольких сцен из «Горя от ума». Грибоедов обрадовался этому первому приятному известию за много месяцев. Хотя пьеса давно уже жила своей собственной жизнью, тысячи раз переписанная от руки и разошедшаяся по России. Фамусовы, Скалозубы, Молчалины узнавали в ней себя...
И снова в путь, на Кавказ. 22 ноября Грибоедов нашел Ермолова в станице Екатериноградской. До генерала дошел слух о кончине императора Александра I в Таганроге.
И, наконец, до Кавказа докатилось известие о событиях 14 декабря в Петербурге: сообщалось, что там поднялись какие-то войска, были рассеяны картечью, и начались повальные аресты зачинщиков.
Прошло ровно два месяца после прибытия Грибоедова к месту службы в Грозный, когда туда прискакал фельдъегерь и, зайдя в комнату, произнес: «Александр Сергеевич, воля Государя императора, чтобы вас арестовал. Где ваши вещи и бумаги?» Александр спокойно указал на чемодан, его открыли. Кроме рукописи «Горя от ума» там ничего не обнаружилось.
В феврале Грибоедов прибыл в Петербург и сидел на гауптвахте Главного штаба в ожидании допросов. Узнав о том, Настасья Федоровна впала в истерику, ругая сына-карбонария на чем свет стоит. Дядю Алексея Федоровича не интересовало, виновен племянник или нет. Он в нем видел продолжение рода, поэтому написал своей дочери – жене генерала Паскевича, чтобы зять походатайствовал. Но Паскевича и не надо было просить, он сам относился к Александру с дружеской теплотой и скрытно посодействовал через членов Следственного комитета, всемерно сдерживая их рвение относительно его родственника.
Надо сказать, что Грибоедову на гауптвахте Главного штаба жилось полегче, чем арестантам Петропавловской крепости, скованным по рукам и ногам и содержавшимся на хлебе и воде.
Выгораживал Грибоедова на следствии Ивановский А. А., делопроизводитель военной судной комиссии. На первом же допросе Грибоедов начал было писать: «В заговоре я не участвовал, но заговорщиков всех знал и умысел их был мне известен...» и прочее в таком роде. Ивановский, видя, что Грибоедов сам роет себе яму, подошел к столу и, перебирая бумаги, как будто что-то ища, наклонился к Грибоедову и сказал тихо: «Александр Сергеевич, что вы такое пишете! Пишите: знать не знаю, ведать не ведаю!» Грибоедов послушался.
В итоге Николай I написал на ходатайстве о нем резолюцию: «Выпустить с очистительным аттестатом» и велел дать следующий чин и годовое жалованье не в зачет.
9 июня ему выдали под расписку этот очистительный аттестат: «По высочайшему Его императорского величества по велению комиссии для изыскания о злоумышленном обществе, сим свидетельствует, что коллежский асессор Александр Сергеев сын Грибоедов, как по изысканию найдено, членом того общества не был, и в злонамеренной цели оного участия не принимал». 10 июня Грибоедов получил у военного министра подорожную и прогонные деньги до Тифлиса.
И вновь Тифлис, вновь война, и Грибоедов бросает упреки Булгарину: «Отчего вы так мало пишете о сражении при Елисаветполе, где 7000 русских разбили 35000 персиян? Самое дерзкое то, что мы врезались и учредили наши батареи за 300 саженей от неприятеля и, по превосходству его, были им обхвачены с обоих флангов, а самое умное, что пехота наша за бугром была удачно поставлена вне пушечных выстрелов, но это обстоятельство нигде не выставлено в описании сражения».
15 января Паскевич, сменивший на посту Ермолова, взял местечко Мирне на самых подступах к Тегерану. Несмотря на мороз, сильнейший ветер и гололед в горах, солдаты не жаловались: что ни говори, легче воевать в зимних снегах, чем в раскаленном летнем мареве безводной полупустыни.
Персы сдались 6 февраля в местечке Туркманчай.
Россия получила земли до Аракса и часть его правого берега, исключительное право держать военный флот на Каспийском море и привилегии торговли с Ираном. По настойчивому требованию Грибоедова Персия обещала возврат всех пленных, полное и безоговорочное прощение жителям Азербайджана и полную свободу для желающих переселиться на русские территории.
Англичане с ужасом читали договор: Россия не просто перешла через Аракс – она добилась для себя режима наибольшего благоприятствования в политическом и экономическом отношении.
И снова Грибоедов направлялся на родину, но ехал не в отпуск и не на допрос по делу декабристов. Он мчался посланником победоносного генерала, с известием императору о триумфальном завершении первой войны его царствования.
14 марта 1828 года грохот двухсот залпов Петропавловской крепости возвестил о мире с Персией. В роскошном экипаже и в парадном мундире Грибоедов прибыл в Зимний дворец, поднялся сквозь ряды лакеев по главной лестнице. Перед входом в тронный зал шла длинная галерея, все стены которой были увешаны портретами генералов 1812 года – Кутузов, Багратион, Барклай-де-Толли, Раевский, Дохтуров, Тормасов, Платов, Уваров, Воронцов, Неверовский, Аракчеев, Давыдов...
Александр Сергеевич вручил императору экземпляр Туркманчайского договора. Необыкновенно милостивый государь расспросил его об Иване Паскевиче. Все восхищались Паскевичем, которому император пожаловал титул графа Эриванского и миллион рублей ассигнациями.
Грибоедова также не обделили наградами. Он получил чин статского советника, Анну второй степени с бриллиантами на шею и 4000 золотых червонцев.
Встречаясь со старыми приятелями Вяземским и Одоевским, Грибоедов близко сошелся и с Пушкиным, они наконец-то по-настоящему узнали друг друга. Оба Александра Сергеевича – горячие, ветреные, склонные к сарказму, обоим не повезло с родителями и оба любили своих сестер. Обоих дядя гулять водил, и оба были невыездными.
Фаддей Булгарин не выходил от Грибоедова, наслаждаясь грудой золота, небрежно лежавшей на столе. Попросил выделить ему кое-какую сумму, чтобы протолкнуть «Горе от ума» через цензуру, и потребовал себе письменные полномочия. Грибоедов походя написал: «Горе мое поручаю Булгарину, верный друг Грибоедов».
Нессельроде пытался ускорить отъезд дипломата, но Александр сослался на разлитие желчи, выдавая за признак нездоровья южный загар, резко контрастирующий с бледностью петербуржцев. Да и на сборы требовалось время: книги собрать, новый мундир заказать. Рояль упаковать. А поприсутствовать на чтении Пушкиным еще запрещенного «Бориса Годунова»? Тоже необходимо!
Грибоедов покинул северную столицу 6 июня 1828 года. Накануне Жандр устроил прощальный ужин, где собрались все друзья Александра. Веселья не получилось. Пушкин написал стихотворение «Предчувствие».
Снова тучи надо мною
Собралися в тишине;
Рок завистливый бедою
Угрожает снова мне...
Сохраню ль к судьбе презренье?
Понесу ль навстречу ей
Непреклонность и терпенье
Гордой юности моей?
Утром Жандр и братья Всеволожские проводили Александра, как водилось, до Ижор.
В первых двух числах июля Грибоедов добрался до Тифлиса и сразу же отправился к Ахвердовым. Проверенное средство – как воздухом, жил роялем, наслаждаясь мелодиями.
А потом рассказал в письме Булгарину о чуде, происшедшем с ним: «Намедни я обедал у старой моей приятельницы Ахвердовой. За столом сидел против Нины Чавчавадзе. Все на нее глядел, задумался, сердце забилось, не знаю, беспокойство ли другого рода, по службе теперь необыкновенно важной, или что другое придало мне решительность необычайную, выходя из стола, я взял ее за руку и сказал ей: «Пойдемте со мной, мне нужно что-то сказать вам». Она меня послушалась, как и всегда, верно, думала, что я ее усажу за фортепьяно, вышло не то, дом ее матери возле, мы туда уклонились, взошли в комнату, щеки у меня разгорелись, дыханье занялось, я не помню, что я начал ей бормотать, и все живее и живее, она заплакала, засмеялась, я поцеловал ее, потом к матушке ее, к бабушке, к ее второй матери Прасковье Николаевне Ахвердовой, нас благословили, я повис у нее на губах во всю ночь и весь день, отправил курьера к ее отцу в Эривань с письмами от нас обоих и от родных».
От будущего тестя пришло благословение. Нине шили свадебное платье. Александр слег с лихорадкой, но заставил себя выдержать церемонию, ничего не запомнив из событий того вечера, потому что приступ перенес на ногах.
Следующие полмесяца он то болел, то праздновал вступление в брак. Но служба заставляла собираться в дорогу, ехать в Персию принуждал долг.
Спустя десять дней добрались до Эривани. Посла приветствовали встречной дикой скачкой и стрельбой, это страшно напугало дам. Приехал князь Чавчавадзе, в восторге от зятя и дочери. Князь знал интерес зятя к персидским древностям и порадовал его множеством завоеванных манускриптов.
В Тавриз, столицу Аббак-Мирзы, Грибоедов приехал в начале октября.
Он пишет в письме к Ахвердовой, что никак не может полностью вытянуть от персов проклятую контрибуцию. «Тут еще море бездонное всяких хлопот. Кажется мне, что я не очень гожусь для моего поста. Здесь нужно больше умения, больше хладнокровия, дела приводят меня в дурное расположение духа. Я делаюсь угрюм.
Иногда хочется покончить со всем и тогда становлюсь уж вовсе глуп. Я не уверен, что сумею выпутаться из всех дел, которые мне поручены. Одна моя надежда на Бога».
Но самая главная и деликатная дипломатическая задача стояла в обеспечении возврата в Россию всех пленных и перебежчиков. Тут, как и десять лет назад, Аббак-Мирза был непреклонен. Он не желал распускать свою личную гвардию из пленных русских. Хуже того, к пленным относилось немало женщин, захваченных персами и запертых в гаремах. Миссия могла быть невыполнима.
Настала пора уезжать в Тегеран, Грибоедов оставил жену в Тавризе на попечение давних добрых друзей, англичанок леди Макдональд и миссис Кэмпбелл. Дамы искренне полюбили юную Нину, оставшуюся в полнейшем одиночестве посреди пугающих ее персиян. Завершив свои дела в Тегеране, Грибоедов собирался уезжать. Он рвался к любимой жене, без которой не мог жить.
За два дня до отъезда глубокой ночью Александра разбудил слуга, сообщив, что в ворота стучится второй евнух шахского гарема (второе лицо в казначействе) Мирза-Якуб, прося взять его в Эривань, ибо он прирожденный армянин Якуб Маркарян, в свое время плененный персами. Посол велел передать просителю, что ночью прибежища ищут только воры.
На следующий день с рассветом Мирза-Якуб вновь явился в посольство. Грибоедов понимал, что, если он возьмет под покровительство российского флага значимое для шаха лицо, то окажется в тяжелом положении. Ему не хотелось ввязываться в гаремные интриги.
Но ведь он собственноручно внес в Туркманчайский договор статью о возвращении пленных. Его отказ одному просителю позволит персам не выдавать никого и унизит Россию как государство, неспособное выполнять данные обещания.
Он принял Мирзу-Якуба в доме посольства, хотя 29 января получил от своих осведомителей сообщение, что муллы тревожат город, и посланник окажется в величайшей опасности, если не выдаст Мирзу-Якуба. Грибоедов оставил совет без внимания.
На другой день он проснулся поздно. Ему доложили, что базар закрыт, а народ собрался в мечетях, что муллы поднимают толпы людей, которые уже двигаются к русскому посольству, чтобы вырвать неверного Мирзу-Якуба.
Александр Сергеевич велел подать парадный мундир: возможно, вид посольских регалий напомнит нападающим о дипломатической неприкосновенности членов миссии. Потом он приказал запереть ворота и поставил казаков у передней двери. Караул, данный ему шахом, при первых признаках волнения тихонько исчез. Ворота затрещали под градом камней. Грохот – разрушали второй двор, топорами раскачивали балки. Проникли в третий двор, лезли на крышу.
Упал замертво камердинер Сашка. Вот и доктор повалился. Известка посыпалась Грибоедову на голову. Балки рухнули, люди прыгнули сверху, кто-то ударил кривой саблей в грудь раз и два. Спасся один его помощник Мальцов, который позже описывал эту ужасную резню.
Последнее слово Грибоедова.
«Душенька! Завтра мы отправляемся в Тегеран. Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя, как нельзя больше. Потерпим еще, Ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы нам после того никогда больше не разлучаться.
Давеча я осматривал здешний город, богатые мечети, базар, караван-сарай, но все в развалинах.
На будущий год, вероятно, мы эти места вместе будем проезжать, и тогда все мне покажется в лучшем виде. Прощай, Ниночка, Ангельчик мой.
Прощай, бесценный друг мой.
Целую тебя в губки, ручки, ножки и всю тебя от головы до ног. Грустно.
Весь твой
А. Гр.»